Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 37)

Облизав пальцы, Силк признал:

– Что ж, он, может, и дикарь, но и ему, похоже, не чуждо представление о том, что такое «услуга за услугу».

Костер пылал, вскидывая языки пламени в сгущавшуюся темноту. Рук со вздохом растянулся на песке и расслабил затекшие плечи. Земная твердь подпирала его спину. Между верхушками деревьев виднелась Бетельгейзе – на редкость красная в эту ночь, она подмигивала Руку промеж листвы.

Утром они еще несколько часов бесцельно побродят по лесу, а потом направятся обратно к Сиднейской бухте с пустыми руками, но упрекнуть их будет не за что.

На лице Силка, потемневшем от дневной щетины и обгоревшем на солнце, играли отблески костра. Он обернет все это себе на пользу, подумал Рук. Усладит слух губернатора подробным рассказом. Тот решит, что он славный малый, осыплет его похвалами, упомянет его имя в следующем донесении.

Из рассказа о нападении на деревню выйдет неплохая глава для его книги. Впечатляющую он разыграл постановку. Последний штрих – приказ сверить карманные часы – добавит истории красок. Неудачный исход похода скрадет его потешное раскаяние и самоуничижение. Может, он даже намекнет, что неудача эта была неслучайной. И в итоге предстанет тем, кто пытался деликатно и человечно выйти из положения, обойдя все подводные камни. В час, когда страсти накалились, он уговорил губернатора на шестерых пленников вместо десяти. Но вот когда он не приведет ни одного и все равно получит похвалу, то действительно превзойдет самого себя.

Рук жалел, что не сможет разделить с Силком собственный триумф. Какая занимательная вышла бы глава: лейтенант Рук с неожиданной ловкостью и изяществом находит выход из трудного положения.

Он сел и обхватил руками колени. Теперь у него будет полно времени – столько, сколько понадобится, целая жизнь. Он подаст прошение о продлении срока службы – один раз, потом еще. И пусть он не знает, что именно ему уготовано, общие очертания будущего обрели восхитительную ясность: он останется в Новом Южном Уэльсе.

Будет и дальше беседовать с Тагаран и остальными. В совершенстве освоит их язык. И пусть тот путь, на который он ступил, когда, не отдавая себе отчета, записал фразу «я его закаадианил», никогда не заканчивается.

От двойных пайков и неудачной попытки поймать хотя бы кого-то из местных солдаты распоясались. Вокруг их костра на другой стороне поляны началась незапланированная гулянка. Силк время от времени поглядывал на них, но ничего не предпринимал. Трое офицеров в мирном молчании смотрели в огонь, погрузившись в свои мысли. Полусонный Варунгин непринужденно растянулся на земле и не открывал стеклянного взгляда от языков пламени.

Поднялась Луна – такая яркая, что в сравнении с нею костер побледнел. В ее свете Рук увидел, как Силк расстегнул рюкзак и пошарил внутри – видимо, искал дневник. Рук наклонился вперед, чтобы придержать мешавший ему клапан.

– Мне не терпится увидеть, как ты опишешь наш поход, – начал было он, но по ошибке ухватился за дно рюкзака, и содержимое вывалилось на песок. Изнутри выскользнул топорик – его наточенное лезвие блеснуло в лунном свете. На древко было намотано несколько свернутых парусиновых мешков.

– Силк, ты чего это, сам что ли дрова рубить собрался? – пошутил Рук, пробуя пальцем лезвие топора, такое острое, что им можно было бриться. – У тебя ведь тридцать солдат, поручил бы кому-нибудь из них.

После стольких дней тревоги Рука охватило такое приподнятое настроение, что мысль о том, как Силк возьмет в руки топор и пойдет сам рубить дрова, казалась ему чрезвычайно забавной. Но Силк не разделял его веселья. Выхватив у Рука топор, он сунул его обратно на дно рюкзака, подобрал с земли мешки и попытался затолкать их следом.

Рук не мог понять, что означает выражение лица наблюдавшего со стороны Уилстеда. Что-то не так с этим топором, с этими мешками, и Уилстед знает, что именно.

– Ну, Силк? Выкладывай! – воскликнул Рук. – Ты что, надеялся принести парочку трофеев, чтобы доктор Веймарк мог их зарисовать? Или снабдить свою книгу красочными иллюстрациями?

Лезвие оставило на подушечке его пальца каплю крови, черную в свете костра.

– А ты почти угадал, Рук! – засмеялся Уилстед. – Версия о трофеях не так уж далека от истины! – что-то чрезвычайно его развеселило.

Он взглянул на лежавшего по другую сторону костра Варунгина.

– Лейтенант Уилстед! – прервал его Силк. – Будьте любезны, придержите язык! – Он наконец застегнул рюкзак и затолкал его за спину, куда падала его тень.

Уилстед ухмыльнулся, глянув на Рука, но замолчал.

У Рука по спине пробежал холодок, и виной тому были не топорики и не мешки, а выражение лица Силка, едва различимое в свете костра, и тон его голоса.

Вокруг с долгим судорожным вздохом зашумели деревья, взволнованные дуновением ветра.

Рук пытался решить в уме замысловатую задачу: к топорику прибавить мешки, помножить сумму на ухмылку Уилстеда и поделить на выражение лица Силка.

– Силк… – начал он.

Договорить он не смог. Слова будто застряли в горле. Откашлявшись, он попробовал снова.

– Силк, можно тебя на пару слов?

Он поднялся на ноги и мотнул головой в темноту. Помедлив, Силк встал и последовал за ним. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не было слышно у костра, Рук повернулся к нему. В полутьме он не мог разглядеть лица своего друга.

– Топор, Силк, – проговорил он. – И мешки. – Его голос звучал так бесстрастно, будто он перечислял условия математической задачи. – Могу я узнать, зачем они тебе понадобились?

– Понимаешь, Рук, предпочтительнее было бы схватить местных и привести их с собой, – ответил Силк. – Но окажись это нецелесообразным, приказано было убить шестерых.

– Нецелесообразным.

– Вот именно, нецелесообразным.

– А мешки?

– Головы убитых велели принести с собой.

– Головы убитых, – повторил Рук.

Просто слова – будто строка из стихотворения или пункт списка.

– Да, Рук, головы было велено принести в выданных для этой цели мешках. А отрубить их – при помощи выданного для этой цели топора. Губернатор рассудил, что необходимо принять жесткие меры, чтобы впредь подобного делать не приходилось. Наказание, которому подвергнутся несколько человек, станет милостью по отношению к остальным.

– Ты мне не сказал.

– Рук, дружище, этого все равно не произошло бы. Я не стал говорить тебе о топоре, потому что не собирался пускать его в ход! Так в чем же дело, старина? Ни одного туземца мы не поймали, ни одной головы… не отрубили. И не отрубим.

Рук оглянулся к костру. Уилстед встал и разговаривал с Варунгином, сидевшим рядом на земле. Отблески пламени выхватывали отдельные черты лица Варунгина: то мелькнувшую в свете огня скулу, то нос – широкий и приплюснутый, то обнаженные в улыбке зубы – его рассмешили попытки Уилстеда что-то объяснить ему жестами. Он откинулся назад, подняв лицо к Уилстеду, и костер осветил его шею.

Как можно отрубить человеку голову?

Для начала нужно убедиться, что он мертв. Это во-первых. Потом перевернуть его на живот. Нос не даст положить его лицом на землю, так что сверху окажется боковая часть шеи.

Потом берешь в руки топор. Рукоятка у него короткая, так что держать надо близко к обуху. Одним аккуратным ударом тут не отделаешься. Придется кромсать дряблую кожу на шее. Лезвие наверняка будет соскальзывать, да к тому же челюсть начнет мешаться.

Кому-то придется придерживать голову, чтобы удалось добраться до кости.

А потом еще надо как-то засунуть ее в мешок. Кто-то должен будет ее поднять. Сколько весит человеческая голова? Вероятно, проще всего взять ее за волосы. А кто-то другой будет держать открытый мешок.

Того, на чью долю выпадет задача тащить мешок обратно в поселение, всю дорогу будет преследовать рой обезумевших мух. Можно привязать мешок к рюкзаку, но тогда он будет надоедливо болтаться туда-сюда. Проще нести его в руках. Но ведь он тяжелый: придется перекладывать его из одной руки в другую. А можно ли делать это, не думая о том, что внутри – человеческая голова, человеческое лицо? Точно такое же, как то лицо, что он видит сейчас перед собой – смеющееся, отчасти лукавое, отчасти веселое, а за ним – человеческая душа со всеми тончайшими оттенками переживаний…

У Рука перехватило дыхание, сердце подскочило к самому горлу, и он принялся тщетно глотать ртом воздух, силясь вздохнуть.

Сидевший у костра Варунгин взглянул на него, привстал, потянулся к нему… Может, он видел, как лейтенант Рук, солдат морской пехоты Его Величества, побелел как мел и, с трудом переставляя ноги, побрел в кусты, где его шумно и обильно стошнило?

Когда рвотные позывы утихли, Рук пошел прочь от лагеря. Тропа словно заросла за одну ночь. Он руками расчищал себе дорогу.

Наконец кусты расступились, и, выйдя на вершину дюны у побережья, он оказался один под сводами великого ночного собора. Впереди простиралась широкая темная гладь. Берега вокруг словно растворились в ночи. Низкие полосы суши по обе стороны превратилась в неровную, узкую, как ленточка, линию, чернеющую вдали на фоне ночной бухты. Наверху раскинулось такое же темное небо, на котором сиял широко открытый бдящий глаз полной луны.

Рук спустился ниже по склону дюны и сел на песок. Луна отражалась в черном зеркале воды, распадаясь на несколько мерцающих точек света, ослепительно белых, как магниевые факелы.