Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 30)

Снизу приведут какого-нибудь матроса, и тот будет стоять с деревянным лицом, как его учили. Окажется, что у него давно наготове история о том, как он сошел на берег и девочки украли у него хлеб или трубку.

Рук так и видел эту сцену, но себя в ней представить не мог.

А перед ним, точно живая картина, сидели девочки – все темные руки да склоненные набок лица – и не сводили глаз с лейтенанта Рука, пытавшегося вообразить невозможное.

– Йенараоу бискет? – спросила Вороган. Можно я возьму остатки галеты?

Он-то думал, что угостит их, припася немного и для себя, но от них ничего не утаишь. Ни галету. Ни уж тем более то, что камара не станет за них заступаться.

Рук принес остатки галеты и попытался развеселить девочек своими безуспешными попытками разломать ее, гримасничая и кряхтя, – притворяться не пришлось: она была твердая как камень. Наконец он взял лежавший у очага топорик и раскрошил ее на три части.

Вороган и Тугеар охотно повеселились над его актерской игрой. Он ждал, когда и Тагаран его простит.

Протягивая ей кусок галеты, он показал на ее палец.

– Мурра бидьул? – спросил он, надеясь, что это значит «палец лучше?»

– Биал, карангун, – поморщилась Тагаран, мотая головой. Видимо, стало только хуже. И все же она, казалось, смирилась с тем, что ничего, кроме сочувствия, от него ждать не приходится.

Когда с кусочками галеты было покончено, Тагаран, изображая из себя хозяйку, принялась рассказывать девочкам, какие тайны скрывает его хижина. Показала, как высекать искру с помощью кремня, как точить топор на оселке, открыла коробку с секстаном. Погрозила пальцем, предостерегая, что трогать его нельзя, и показала наверх. Как и она сама в тот первый день, девочки посмотрели на изнанку кровли, после чего Тагаран произнесла длинную череду слов, смысл которых, насколько понял Рук, сводился к следующему: «Да нет же, глупышки, не на крышу, а на звезды!»

Вещей в хижине было совсем немного, и Рук прекрасно понимал, что Тагаран намеренно обходит стороной то, что стоит в углу за дверью: его мушкет. Крючков и полок не хватало, поэтому дуло служило удобной вешалкой для мелких предметов одежды. Обычно Руку удавалось не думать о том, что это оружие, но теперь он четко осознавал: в углу стоит ружье, и Тагаран нарочно не обращает на него внимания.

Потом Тугеар что-то сказала, и девочки собрались уходить – внезапно, словно стая щебечущих пташек, которые сели на траву, а потом вдруг разом упорхнули, чего-то испугавшись.

Рук смотрел, как они взбираются по скалам. Почти на самом верху они обернулись и помахали.

– До свидания! До свидания! До свидания!

Как же им нравилось это повторять…

Он махал, пока они не скрылись за гребнем кряжа, и даже тогда продолжал стоять на том же месте, глядя наверх.

Вернувшись в хижину, он не смог и дальше отрицать суровую очевидность того, что он оплошал. Тагаран хотела невозможного. Он вновь представил себе, как поднимается на борт «Шарлотты», стучит в дверь капитанской каюты, как тот поднимает на него взгляд. «Местные девочки, говоришь?»

Невозможно.

Должно быть, Тагаран предвидела, что он провалит проверку, и заранее его простила. Она лишь удостоверилась в том, что уже знала. В этом, как и во многом другом, она его опередила.

Они все знают, отчего он предпочел отвернуться: как ни крути, он из числа беревалгал. Он носит красный мундир. Берет в руки мушкет, когда ему приказывают. Он стоял истуканом, пока мужчину хлестали плетью. И не решился бросить вызов белому человеку, который избил его друзей.

Все прошедшее время он притворялся, что это не так. Здесь, в его хижине, существовал особый мир – мир, который он делил с Тагаран и остальными. И находился он на совершенно иной орбите, нежели тот, в котором жили ему подобные. Но человек не может одновременно идти двумя разными путями. Тагаран это знала. А теперь знал и он.

Его день омрачило осознание того, что он до сих пор отрицал: та радость, которую приносили ему разговоры с Тагаран, отбрасывала тень. Сегодня эта тень лишь слегка задела его. Но она вернется. То, что связывает их с Тагаран, стало величайшим счастьем в его жизни. Но вместе с этим счастьем, неотделимая от него, родилась целая вселенная невозможности.

В этом особенность Сиднейской бухты, думал Рук: летом к вечеру каждый день поднимался северо-восточный ветер – так исправно, будто кто-то на бесконечных водных просторах Тихого океана получал жалованье за то, что открывал форточку. Поросшие лесом верхушки мысов трепетали под порывами ветра, которые окрашивали воду в цвет пушечного металла.

Рук хотел было уничтожить записи. Переписать их, опустив все то, что могло быть неверно истолковано, и сжечь первоисточник. Он даже сел за стол и открыл чистую записную книжку, но так и не смог себя заставить. Перечитывать записи, высматривая в них то, что может быть понято превратно, значило бы извратить их самому. Ему пришлось бы взглянуть на них таким же порочным взглядом и тем самым замарать себя. Вычеркни он из них что-нибудь, это лишило бы их жизни. Вышло бы нечто вроде чучела попугая – правдоподобное, но ненастоящее.

Рук обрадовался, когда увидел, как по скалам спускается Барринган, услышал голос Бонеды – «камара! камара!» – и различил в лучах солнца силуэт Тагаран. Но на сердце у него была не только радость. Можно ли желать чего-то и одновременно этого страшиться? Сильные, противоречивые чувства сдавили ему грудь, и он не смог ответить на ее приветствие.

На этот раз дети не бросились гурьбой в его хижину. Но Тагаран зашла, и Рук последовал за ней, невольно бросив взгляд на кряж и опасаясь увидеть там молодцеватую фигуру Силка.

Тагаран тут же направилась в угол, сняла накинутый на дуло мушкета платок и взяла оружие в руки. Рук хотел было ее остановить, но она уже прижала приклад к плечу и положила палец на спусковой крючок. Теперь она, прищурившись, смотрела вдоль ствола, делая вид, будто умеет целиться.

Где она этого насмотрелась? И почему решила попробовать только сейчас?

В его памяти всплыл день высадки – отчетливо, точно гравюра в рамке: Веймарк – показывает, какое мощное оружие есть у белого человека, и он сам – смеется над словами хирурга, без обиняков растолковавшего, что мушкетная пуля способна сделать с человеком. На самом деле Руку было совсем не смешно. И теперь он не мог взять в толк, что за бес в него вселился, раз он вздумал тогда смеяться.

Слух об этом зрелище наверняка разлетелся по окрестным племенам. Тагаран, скорее всего, тоже слышала. Может, и сейчас она думает о том же?

Неодобрительно улыбнувшись, Рук забрал у нее ружье и поставил его обратно в угол.

Но она снова схватила его и засунула в дуло палец. Она хотела знать: «Как из него вылетает пуля?»

Губернатор приказал морпехам скрывать от местных, что ружье необходимо заряжать. «Пусть думают, что оно стреляет само по себе, действует столь же мгновенно и незамысловато, как их собственные копья, – сказал он. – Ради нашей же с вами безопасности не позволяйте им видеть, как вы заряжаете ружья».

Поэтому Рук покачал головой, поднял вверх большой палец и спросил ее, как он называется. Тагаран отказывалась отвлекаться. Сегодня ее настойчивость отличалась от того привычного любопытства, с которым она спрашивала, как открыть чернильницу или зачем нужна пряжка на башмаке.

А может, ему только кажется, что в ней что-то переменилось, из-за той тени, что нависла надо всем?

В итоге, будучи не в силах ей отказать, Рук решил уступить отчасти. Не взирая ни на приказ, ни на то, что ему отчаянно не хотелось этого делать, он снял с крючка мешочек с дробью и вытряхнул на ладонь пулю. Тагаран схватила ее, взвесила в руке и попробовала на зуб, потом отдала обратно. Рук опустил пулю в дуло и протолкнул шомполом.

Тагаран внимательно следила за его движениями. Всмотревшись в ее лицо, Рук понял: она забыла, что он камара. Пока что он – не более чем источник нужных ей знаний.

Его руки так привыкли к этой последовательности шагов, что он запросто мог бы зарядить мушкет с закрытыми глазами. В Портсмуте они без конца проходили строевую подготовку, одну за другой выполняя команды сержанта. Теперь это казалось Руку невероятным, но когда-то ружье представлялось ему всего лишь чудом логики и механики.

Он заметил в лице Тагаран намек на то же восхищение, и ему захотелось сказать ей: «Нечем здесь восхищаться».

Он надеялся, что возни с зарядом и шомполом окажется достаточно, но Тагаран не так-то просто было провести. Показывая пальцем на пороховую полку, на напоминающий утиный клюв боек и кремень, она потребовала, чтобы он объяснил, зачем они нужны, и Рук показал ей, как боек, ударяясь о кремень, высекает искру. Но Тагаран знала: там, в мешочке, что лежит на полке, есть что-то еще.

Церемонно и нарочито осторожно он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь немного пороха. Потом насыпал щепоть на полку мушкета, но самое главное упустил: за зарядом не было пороха, который должен был вытолкнуть пулю из ствола.

По крайней мере, по букве закона он все еще не нарушил приказ.

Они вышли из хижины. Рук ожидал, как обычно, увидеть сидящих вокруг костра женщин, Бонеду и других ребятишек, снующих по скалам к воде и обратно, но в этот раз вокруг никого не оказалось.