Кейт Гренвилл – Лейтенант (страница 20)
Он был рад получить имя – своего рода дар. И вместе с тем, это его потрясло. Никакие загадочные приспособления и впечатляющие умения белых людей – ни корабли, ни мушкеты, способные рассечь надвое щит, ни подзорные трубы, ни золотые галуны – ничто не делало их особенными. Лишь очередное племя, не более.
Рук жаждал большего. Как сказать: «доброе утро», «добрый день», «пожалуйста», «спасибо», «до свидания»? Как попросить: «Вы научите меня своему языку?»
Но убедившись, что Рук его понял, Варунгин поднялся на ноги, отвернулся и пошел в направлении кряжа. Он не дал знака, не проронил ни звука. Но на скалистом склоне тут же показалась кучка местных: еще двое мужчин, три женщины и трое детей.
Они спустились со скал и встали у хижины Рука, не обращая на него внимания. Словно он был так же непримечателен, как и все вокруг – хижина, скалы, деревья, мужчина, сложивший руки у паха, точно священник перед проповедью. Вряд ли они многого ждут от человека, который даже не знает, как называется его собственное племя.
Они смотрели на Варунгина, который произносил небольшую речь. Он мотнул головой в сторону хижины, потом на Рука, на раскинувшееся внизу поселение. Поток его слов напоминал веревку с узелками: отрывок, пауза, еще отрывок. Рук слушал во все уши. Не только сами слова были ему непонятны, но даже ритм, с которым они произносились, совсем не похожий на звучание тех языков, что ему доводилось слышать прежде. Каждая фраза начиналась выразительно и постепенно сходила на нет. Пытаться разобрать ее форму было все равно, что хватать руками текущую воду.
Потом все мужчины, присоединившись к тому туземцу, что явился вместе с Варунгином, сели – кто наземь, кто на корточки, положив копья рядом с собой. Рук подошел поближе. Не стоит ли присоединиться к ним? Но тут одна из женщин – поджарая, с иссеченным морщинами лицом, длинными обвисшими грудями и худосочными бедрами, направилась к двери в его хижину. Рук, театрально размахивая руками, пригласил ее войти. «Прошу, заходите! Добро пожаловать!» Он обрадовался, что никто этого не видел. Женщина никак не ответила на его пантомиму. Она держалась с таким достоинством, что на ее фоне его рвение казалось фальшивым.
Зайдя в хижину, она огляделась с таким видом, будто смотреть там было особо не на что. Потом через плечо окликнула других женщин – пара коротких слов, и вот они уже столпились внутри. Тихо переговариваясь, они принялись разглядывать его утварь. Одна приподняла уголок серого одеяла, расстеленного на кровати, поднесла его к щеке и удивленно вскликнула – видимо, не ожидала, что шерсть окажется такой грубой. Они погладили своими длинными пальцами блестящую деревянную столешницу, пощупали латунные петли на складных ножках стола. Одна открыла томик Монтеня и стала его листать.
Рук гадал, о чем они говорят: «Смотрите, у него тут какой-то квадратный кусок коры».
Имеют ли они представление о том, что такое квадрат? Быть может, и у них был свой дикарь-Евклид, размышлявший о чудесных свойствах треугольника?
Даже в этой тесной комнатушке им каким-то невероятным образом удавалось избегать его взгляда. Глядя, как они снуют мимо, он догадался: они говорят так тихо, потому что он рядом. И вместе с тем его как будто нет.
Дети все это время прятались за ногами женщин, украдкой выглядывая и тут же снова исчезая, стоило Руку посмотреть в их сторону. Ему удалось поймать взгляд маленького мальчика, крепенького пацаненка лет пяти-шести – тот сразу нырнул за ногу матери, но потом показался снова. Рук улыбнулся и даже решился ему подмигнуть, и мало-помалу мальчик настолько осмелел, что выскочил и потрогал латунную пуговицу на его мундире, осторожно постукивая по ней пальцем, словно боялся, что она горячая. Убедившись, что пуговица его не укусит, он совсем перестал стесняться и принялся плясать вокруг Рука, дергая его за рукав, хватая за пуговицы и, судя по всему, крича что-то вроде: «А это что? А зачем они? А где ты их взял? А можно мне такую?»
Женщины осмелели, поднимали разные предметы и что-то восклицали, показывая их друг другу, точно товары на рынке. Обращались они и к Руку, повторяя уморительные на их взгляд слова, которые они, вероятно, слышали от поселенцев: – До свидания! До свидания! Как поживаете! Мистер! Миссис!
– Доброе утро, доброе утро, – отвечал Рук, чем смешил их еще больше. – У меня все чудесно, благодарю. А у вас?
На столе лежали его бритвенные принадлежности и одна из женщин – высокая, крупная, такая роскошная в своей наготе, что Рук слегка смутился – взяла в руки бритву и раскрыла ее. Ринувшись на другой конец хижины, Рук выхватил ее из рук туземки – веселью тут же пришел конец. В попытке объяснить, какая она острая, Рук подошел к очагу и перерезал прутик, твердя: «Видите, какая острая? Очень острая, что угодно порежет, вот, смотрите, я ею бреюсь…» Чутье подсказало ему, что бесконечный поток слов напугает их меньше, чем молчание.
В хижине, куда единственное окно даже в солнечный день впускало мало света, стало темно. Небо затянули низкие черные тучи, и начался дождь: крупные капли так тяжело били по крыше, что дранка дрожала. Воздух наполнился запахом холодной сырой земли.
Рук подошел к двери и выглянул наружу. Струи дождя пенились, яростно обрушиваясь на скалы. Под властью стихии ветви кустов хлестали во все стороны, а бухта была едва видна за плотной, как туман, пеленой дождя. Рук поймал несколько капель на ладонь и протянул ее гостям.
– Как это называется? Как будет «мокро»?
Две девочки до сих пор держались в стороне, но теперь одна из них шагнула вперед и коснулась его ладони кончиком указательного пальца. Рук посмотрел на нее. Ей было лет десять-двенадцать. Худощавая и бойкая, с длинной изящной шеей и выразительным подвижным лицом. Руку показалось, что он увидел в ней тот же порыв, которым был движим он сам: сдерживаемый опаской восторг, стремление к новому, гасимое страхом допустить оплошность.
Он заглянул ей прямо в глаза, и она скривила рот – то ли от досады, то ли от веселья. Рук и сам в ответ невольно пошевелил губами и заметил, что она за ним наблюдает – за его глазами, ртом, за выражением лица, изучая его точно так же, как он ее.
В голове мелькнула мысль: она почти как Энн, когда той было лет десять-двенадцать. Темнокожая и нагая, она была совсем не похожа на Энн, и все же он узнал в ней сестру: достаточно взрослую, чтобы смело смотреть в глаза другому человеку, но еще слишком юную, чтобы испытывать при этом страх.
Она вновь дотронулась до его руки – на этот раз кончиками всех пальцев – и погладила его кожу, словно хотела узнать, какая она на ощупь. И произнесла что-то поверх шума дождя. Рук, словно глухой, смотрел, как шевелятся ее губы, рождая поток слов. Потом она выжидающе замолчала, прикусив нижнюю губу так, что выражение ее лица яснее всяких слов говорило: «Ну? Что ты на это скажешь?»
Силясь вычленить отдельные звуки, он уцепился за те, которые расслышал достаточно хорошо, чтобы повторить.
–
Все ее лицо озарилось улыбкой. Сначала ему показалось, что глаза у нее черные, но теперь он разглядел их глубокий коричневый оттенок. Столь открыто смотреть в глаза другому человеку было не менее страшно, чем прыгать с большой высоты. Он поразился своей безрассудности.
–
Руку было неловко молчать, стоя совсем рядом с девочкой и глядя, как струи дождя водопадом стекают с козырька над дверью и обрушиваются на землю.
– Надо же, льет как из ведра! – заметил он, стараясь перекричать шум дождя. – Ну и ненастье, да?
Он с горечью почувствовал, как салонно это прозвучало. Одна из тех пустых фраз, что редко ему удавались, когда это было уместно, и тут – нате вам! Перед публикой из шести обнаженных женщин и детей, с которыми он пока обменялся всего одним словом, это вышло у него не менее ловко, чем у Силка.
Девочка подняла на него прямой, бесстрашный, полный уверенности взгляд той, что уже в достаточной мере овладела навыками поведения, которых требовал ее мир.
–
Она нарочно говорила медленно, чтобы ему было проще. Он попытался разбить услышанное на отдельные звуки, но смог осилить только начало. Тогда она вновь произносить каждый слог по отдельности, а он повторял за ней. Его словно взяли за руку и вели вперед в кромешной темноте.
–
Наконец у него получилось, но все-таки не совсем как у нее. Она выговаривала слова приглушенно и неясно, словно проглатывая или сливая звуки между собой, и это Руку воспроизвести не удавалось. Он слышал отличие, но повторить не мог.
Гости все равно улыбнулись и закивали, что-то восклицая – вероятно, нечто вроде: «Молодец! Отлично!»
Итак, слово он повторил. А может, несколько слов. Но что же оно – или они – обозначают? Что-то связанное с дождем, но что именно? «Надо же, льет как из ведра! Ну и ненастье, да?»
Ливень стих и прекратился так же внезапно, как начался. Тот храбрый малец протолкнулся мимо Рука и выбежал на улицу. Две женщины, помешкав, последовали за ним. Рук и его собеседница наблюдали, как они, шлепая, поднимаются по тропе – она превратилась в бурный поток, который поблескивал в лучах выглянувшего из-за туч солнца.