Кейт Гливен – Искусство видеть свет (страница 2)
Этот смех – общий, нелепый, тёплый – стал для Рона первым настоящим, а не формальным днём в Волигтене. Он нёс его домой, спрятав глубоко внутри, как самую драгоценную монету. Но где хранить такие монеты? Как их сосчитать, чтобы не растерять?
Ответ, как водится, нашёлся там, где его меньше всего ждёшь – на пыльном чердаке их съёмного коттеджа. Скучающим послеполуденным часом, когда матушка, победив наконец камин, пыталась «приручить» вязание по модной английской книжке, а отец ещё не вернулся со стройки, Рон, движимый духом исследователя, забрался наверх по скрипучей лестнице-стремянке.
Чердак был царством забытых вещей и призраков прошлых жильцов. В косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь запылённое слуховое окно, плясали мириады пылинок, превращаясь в золотую парчу. Здесь стоял дубовый сундук с отломанным ажурным замком, лежали связки пожелтевших газет «The Cork Examiner» с громкими заголовками о делах в Дублине и Лондоне, валялась корзина с пустыми бутылками из-под имбирного эля и пахло – сложно – сушёной мятой, сладковатым торфом, старым деревом и временем, у которого тоже, оказывается, есть свой запах.
В самом дальнем углу, под холстом старой рыболовной сети, пахнущей солью и тиной, Рон нащупал ногой не сундук, а крепкий деревянный ящик для бумаг, окованный по углам потускневшей жестью. Сердце почему-то заколотилось. Он откинул тяжёлую крышку. Она поддалась со стонущим, древним звуком. Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей малиновой лентой, лежали несколько папок. И на самой солидной, из плотного тёмно-зелёного коленкора, золотым тиснением, почти стёршимся, значилось: «LEDGER» – Главная бухгалтерская книга.
Рон замер. Титул звучал как магия, но магия особого, взрослого, серьёзного рода. Он поднял тяжёлую папку, сел на перевёрнутый ящик и открыл её. Большинство огромных, разлинованных в две колонки страниц были девственно чисты. Но на первых листах, выцветшими, но всё ещё чёткими чернилами, был вписан скрупулёзный, каллиграфический отчёт. Он водил пальцем по твёрдым строчкам, шепотом читая:
Рон замер. Его поразила не сухость отчёта, а его человечность. Здесь учитывалось не только зерно в шиллингах, но и доверие и обещание, которое было дано! Получалось, что истинная стоимость вещи могла складываться не только из монет, но и из невидимых, но прочных нитей между людьми. Эта мысль ударила его, как удар колокола – ясный, чистый, наполняющий. Он нашёл не просто старую книгу. Он нашёл ключ. Ключ к пониманию скрытой, настоящей стоимости вещей. Он нашёл философию. Систему, которая могла навести порядок не только в хозяйстве, но и, возможно, в самом хаотичном мире чувств и впечатлений.
С благоговейной осторожностью, будто неся реликвию, он перенёс тяжёлую папку в свою комнату, сдул с обложки последние следы пыли и положил на письменный стол перед чистым листом. Зажжённая керосиновая лампа отбрасывала на столешницу тёплый, уютный круг света. Что он, Рональд Гарретт, девяти лет от роду, мог внести в такой величественный и мудрый реестр? У него не было волов, не было ячменя, он никому не давал обещаний о помощи в уборке урожая. Он вспомнил утренний смех с мистером Флэнаганом. Тёплый сгусток беззлобной радости под ребрами, подкативший к горлу. Ощущение связи, мимолётного, но настоящего. Это что-то сто́ило? Безусловно. Но как это назвать?
Он взял перо, обмакнул в чернильницу и, стараясь выводить буквы с той же выверенной достоинственностью, что и неизвестный бухгалтер прошлого века, написал:
Он отложил перо, вглядываясь в свои каракули. Они казались ему недостаточно величественными, но смысл был передан. Он был удовлетворён. Но эта «особая категория»… Какое слово могло бы объединить смех, увиденную сегодня над рекой радугу, гордую осанку Финна, чувство удовлетворения, когда удаётся завязать шнурок особым, морским узлом, который показал отец? Слово пришло само, лёгкое, сияющее и удивительно точное, будто луч солнца, пробившийся сквозь облако и упавший прямо на чистый лист: Сияние. Оно было идеальным. Оно не было сказочным – ведь свет реальнее всего на свете. Но он, этот свет, мог быть разным: тёплым, как смех, ясным, как открытие, мягким, как воспоминание.
На новом листе, в самом начале книги, там, где полагается быть титульному листу, он вывел с торжественной важностью, выводя каждую букву:
Он закрыл тяжёлую папку. Лёгкий стук обложки прозвучал как печать, скрепляющая договор. Где-то внизу мать звенела посудой, доносился запах жареной картошки – сегодня битва с печью, кажется, была выиграна.
За окном его комнаты окончательно сгустились сиреневые, переходящие в индиго сумерки, и в первой звезде, замигавшей прямо над тёмным силуэтом мельницы на Квирте, ему почудилась первая, только что отчеканенная и зачисленная на его счёт сверкающая монета Сияния. В кармане у него не было ни пенни. Но в Бухгалтерской Книге лежало начало состояния. Он не был больше просто мальчиком из города, затерянным в ирландской глуши. Отныне он был Хранителем и Казначеем невидимого, но оттого не менее реального, не менее весомого богатства. И это наполняло его не гордостью, а глубоким, тихим, как течение Квирта в заводях, чувством спокойного счастья и ответственности. Его хрустальный замок обрёл не только стены, но и сокровищницу. И ключ от неё был теперь только у него.
Глава 2. Вексель на морковь и внутренний аудит
После торжественного акта основания «Казначейского свитка» мир для Рональда Гарретта не перевернулся. Солнце всходило над Волигтеном с прежней ирландской неспешностью, матушка по-прежнему вела неравный бой с печью, а из окна его комнаты по-прежнему доносилось блеяние, которое могло принадлежать только одной особе королевских кровей. День, начавшийся с того, что отец за завтраком назвал Рона «старина», а мать не поправила его, обещал стать одним из самых странных в жизни юного казначея.
Не прошло и часа, как Финн, его лохматый министр иностранных (и всех прочих) дел, явившись с деловым видом, утвердил новый режим дня. Ровно в десять утра он второй день подряд являлся к калитке и садился, приняв вид памятника Терпению, пока Рон не выходил. Их маршруты стали разнообразнее. Пес повёл его не к реке, а вверх по улице, к дому мистера Флэнагана. Старик, в том же потрёпанном котелке, возился с телегой, у которой, казалось, от долгой жизни отсохло одно колесо.
– А, генерал прибыл! – крикнул он, заметив их. – Генерал Финн привёл интенданта! Как раз кстати. Есть стратегическая задача.
Задачей оказались два огромных, дымящихся паром ведра с картофельным пюре, стоявшие у порога сарая. Вёдра оказались тяжёлыми и пахли так божественно, что у Рона потекли слюнки. Финн следовал за ним, усиленно облизываясь, что, как понимал Рон, было его способом выразить готовность немедленно принять командование над логистикой, если главнокомандующий споткнётся.
Передовой оказался небольшой загон за хлевом, где в оживлённом обсуждении последних новостей пребывали шесть свиней впечатляющих габаритов. Их появление было встречено овацией в форме оглушительного, радостно-нетерпеливого хрюканья.
– Мои пенсионные фонды, – с гордостью представил их мистер Флэнаган, опираясь на вилы. – Капитал на ножках. Корми ровно и вовремя, тогда к осени будет дивиденд в виде окорока.
Рон поставил вёдра. Ему неожиданно понравилась эта аналогия. Она была конкретной, осязаемой и вписывалась в его новую систему мышления. Свиньи как актив, требующий вложений (труда, корма) для будущей отдачи. Это было понятно. Он с усердием, достойным главного бухгалтера, принялся перекладывать пюре в корыта тяжелой деревянной лопатой. Пар от пюре щипал глаза, а Финн, заняв наблюдательный пост на ящике, смотрел на процесс с видом ревизора, проверяющего соблюдение норм списания.