Кейт Гливен – Искусство видеть свет (страница 1)
Кейт Гливен
Искусство видеть свет
Введение
Есть вещи, которые не видны глазу. Их не измеришь линейкой, не положишь в карман и не купишь в магазине. Их можно только почувствовать…
Например, тепло коры старого дерева, если прислониться к нему щекой в знойный день. Или лёгкую грусть реки, несущей где-то внутри себя отражение проплывших облаков. Или тихую радость, которая поселяется в кармане, как гладкий камушек, после самого обыкновенного доброго дела.
В детстве мы все это знали. Мы были волшебниками, королями и исследователями невидимых стран. Мы разговаривали с ветром и заключали союзы с котами. А потом мы выросли. Нас научили, что мир устроен по жёстким правилам: всё имеет свою цену, мечты должны быть «реалистичными», а сказки остаются на последней странице детской книжки.
И мы поверили. Мы сложили свои невидимые карты в дальний угол памяти и натянули на лица взрослые, серьёзные маски.
Но что, если те правила – не единственные? Что если где-то в закоулках души, под слоем повседневных забот, всё ещё тлеет тот самый детский огонёк? Огонёк, который умел превращать обычную поляну в Бескрайние Луга, а старый сарай – в секретную базу. Огонёк, для которого существовала особая валюта – не из металла и бумаги, а из смелости, доброты и внимания. Валюта, которую можно было назвать одним словом – Сияние.
Эта история – о таком огоньке. О двух людях, Роне и Элис, которые в детстве, даже не зная имён друг друга, построили целое Королевство из тишины, фантазии и бумажных записок. Они научились самому главному – искусству видеть свет там, где другие видели просто лес, реку или пустое дупло в дереве.
Потом они выросли. Королевство было забыто, карты – утеряны. Они стали взрослыми, которые учатся, работают, сомневаются и иногда чувствуют лёгкую, необъяснимую тоску, будто забыли что-то очень важное.
Эта книга – о том, как самые важные карты всегда ведут нас не вовне, а внутрь. О том, что хрустальные замки нашей юности не так уж хрупки. И о том, что иногда, чтобы найти своё счастье, нужно не бежать вперёд, а просто вспомнить забытый пароль к собственной душе – и снова научиться видеть свет.
Приготовьтесь. Путешествие начинается не в далёкой стране, а в самой обычной деревушке, на берегу самой обычной реки. Именно там, где меньше всего этого ожидаешь, и случается самое настоящее волшебство.
Глава 1. Казначейский свиток
Деревушка Волигтен в графстве Корк имела обыкновение просыпаться медленно и с неохотой. Сначала туман, пришедший с реки Квирт, начинал светлеть, превращаясь из молочно-белого покрывала в прозрачную кисею. Потом закукарекал где-то на задворках старый петух Патрик, на которого все давно махнули рукой – часы он показывал из рук вон плохо. Затем поскрипели петли на дубовых дверях, и в утреннюю сырость выплеснулись запахи жареного бекона, торфа и свежего молока. Так, обонянием и слухом, начинался новый день в конце мая 1912 года.
Для девятилетнего Рональда Гарретта всё здесь было новым, зыбким и слегта пугающим в своей непривычной, почти наглой простоте. Тишина в доме Рона была особенной. Она не была пустой – она была густой, как суп, в котором плавают крошечные, едва слышные звуки: тиканье настенных часов в прихожей, скрип половицы под напольным ковриком, далёкий голос радио из раскрытого окна соседки. Рону было девять лет, и эта тишина давила на уши. Не потому что было страшно. А потому что было слишком…
Всего три недели назад он жил в Корке, в каменном доме с видом на шпиль собора Святой Анны, где по утрам будил не петух, а грохот молочных бидонов по брусчатке и перебранка извозчиков. Его отец, Люциус Гарретт, инженер-строитель, получил подряд на возведение нового моста через Квирт в пятнадцати верстах от Волигтена, куда утром уезжал на шарабане, а вечером возвращался усталый, но с горящими глазами – он любил, когда что-то строится. И, в порыве романтизма (как со вздохом объясняла матушка), решил, что семья должна жить «ближе к земле и к подлинной душе Ирландии». Матушка, Элеонора Гарретт, урождённая Стюарт, женщина с точеным профилем и томиком Теннисона в ридикюле, городская дама с изящными манерами, вела наступление на местный быт. Она находила подлинную душу Ирландии пока лишь в мокрых поленьях, отказывавшихся гореть в камине, в пронизывающем ветре с Атлантики и в назойливом, неусыпном внимании местных жителей. Война с печью была проиграна в первую же неделю, но битва за огород, где, по слухам, должна была расти морковь, продолжалась с переменным успехом.
Рональд, или просто Рон, как звал его отец в редкие минуты фамильярности, стал в этой новой жизни тихим, почти невидимым островком порядка. Он был тихим и не по годам собранным. Рон сам заправлял свою кровать так, что уголки одеяла лежали под прямым углом, аккуратно складывал одежду на табурет, никогда не разбрасывал вещи. Его внутренний мир был хрупким и сложным сооружением – тем самым хрустальным замком. Он был вежлив с соседями до скованности, и миссис О’Брайен, приносившая пироги, говорила его матери: «О, мэм, какой воспитанный джентльмен! Словно фарфоровая куколка». Рон слышал это и внутренне съёживался. Он не хотел быть куколкой. Внутри него шла непрерывная, тонкая, почти ювелирная работа – возведение хрустального замка его внутреннего мира. Стены его были прозрачны и прекрасны, сложены из впечатлений от прочитанных книг, из любимых мелодий, которые играла мать на пианино в старом доме, из смутных, но ярких мечтаний о подвигах и открытиях. Но любое грубое слово, неловкий взгляд, насмешка могли, как ему казалось, вызвать в этой идеальной конструкции тонкую, звенящую на всю душу трещину. Поэтому безупречность поведения была его кольчугой, а вежливость – щитом.
Первым существом, который нарушил эту хрупкую оборону своим беззастенчивым и абсолютно искренним существованием, стал пёс. Большой, лохматый, цвета воронёной меди, с одним прищуренным, умным глазом и хвостом, похожим на опахало из рыжего меха. Звали его, как выяснилось, Финн, в честь древнего героя Финна Маккула.
– Он считает, что Волигтен принадлежит ему, а мы все – просто арендаторы, – пояснила миссис О’Брайен, кивая на пса, который сидел у их калитки, наблюдая за воробьями с видом полководца. – Умница редкостная, только воровать сосиски со стола – великий мастер. Хитрее лисы.
Финн и вправду оказался существом независимым и проницательным. Он не выпрашивал ласки, а как бы оказывал честь своим присутствием. Увидев Рона, робко выглянувшего за калитку на третий день, он подошёл, обнюхал его тщательно вычищенные ботинки, фыркнул (будто одобрил качество ваксы) и, не дожидаясь приглашения, тронулся вниз по улице, время от времени оглядываясь своим одним ясным глазом: успевает ли двуногий? Так, без лишних церемоний, Рон обрёл гида, телохранителя и первого друга в Волигтене.
С Финном он осмелился зайти дальше края палисадника. Они прошли мимо паба «Услада путника» с тёмным, как доброе портер, оконным стеклом, из-за которого доносился сдержанный гул мужских голосов; мимо крохотной, тёмной лавки мистера Дойла, где в сладковато-пряном полумраке вперемешку продавались гвозди, леденцы «пэрри-мент», церковные свечи и мотки грубой шерсти; миновали белую, как свадебный торт, часовню и вышли на зелёный холм, откуда открывался вид, от которого у Рона перехватило дыхание. Река Квирт в этом месте делала крутой изгиб, петляя среди лугов. Она была неширокой, но стремительной, с каменистыми перекатами, о которые её бирюзовая вода разбивалась с серебристым, журчащим смехом. На дальней излучине, у самого леса, стояла старая водяная мельница с неподвижными, словно заколдованными, деревянными лопастями. Местные мальчишки, как позже узнал Рон, обходили её стороной после наступления темноты, шепчась о «мельничном духе». Финн, не ведая суеверий, важно спустился по тропинке к самой воде и начал лакать её, нарушая своим пёстрым отражением тихое, гипнотическое течение.
Возвращаясь тем же путём, Рон стал свидетелем сцены, заставившей его впервые расхохотаться в Волигтене громко, звонко и без всякой оглядки на приличия. Почтенный старик в потрёпанном, но когда-то щегольском котелке, мистер Флэнаган, пытался загнать в низенький каменный хлев свою упрямую козу по кличке – о, ирония! – Королева Виктория. Коза, воздвигнув седую бородку и блестя жёлтым, исполненным глубочайшего презрения глазом, стояла на пороге, отказываясь сдвинуться с места.
– Упрямее шотландца на ярмарке, ей-богу! – бормотал мистер Флэнаган, осторожно подталкивая её в бок. – Ну, Ваше Величество, проявите же монаршую милость! В хлеву сено свежее, а не эта пыльная трава!
Коза в ответ издала длинное, визгливое блеяние, полное такого сарказма, что Рон фыркнул, зажав рот ладонью. Мистер Флэнаган обернулся, увидел мальчика, корчащегося от беззвучного смеха, и его собственное лицо, изрезанное морщинами, как карта горной местности, расплылось в широкой, беззубой улыбке.
– Что, юный джентльмен, смеётся над старым дураком, что войны с козой не может выиграть? Правильно делаешь! Лучше смейся, чем ной! – И он сам залился хриплым, добродушным смехом, похожим на трение коры об кору. Коза, воспользовавшись моментом слабости противника, гордо, не спеша, проследовала в хлев сама, демонстративно жуя травинку у входа.