Кевин Джеттер – Доктор Аддер (страница 36)

Вдруг картинка на экране брызнула ослепительными сполохами белого света и статики. Потом вернулись персонажи ситкома, но искаженные, рябившие. Они медленно выгибались и проплывали мимо, тела сокращались и вытягивались в эротических фрикциях, динамики телевизора скрипели и завывали. Старуха, сидящая в грязном кресле без обивки у телевизора, вскрикнула, и голос ее преодолел все октавы, от басов до воя сирены, прежде чем вернуться к нормальному диапазону восприятия.

– Убирайся оттуда! – завизжала она, вскочила и стала оттаскивать слепую девушку от ящика; та сжалась в комок, закрываясь костлявыми ручками и когтеобразными пальцами. Старуха в неистовстве затрясла девушку, исторгая предупреждения, угрозы и проклятия; лицо ее жертвы моталось из стороны в сторону, не меняя пустого выражения глухоты. Наконец карга выбилась из сил, ее волну ярости разбило о мол каменного лица девушки. Старуха швырнула слепоглухонемую через комнату, на мой диван, и выбежала за дверь.

Девушка, ослабев от выволочки, сползала на пол рядом со мной. Я следил, как ее слепое лицо дергается из стороны в сторону, не замечая моего присутствия, – все медленней и медленней, поскольку время вокруг снова начинало тормозиться и приобретать желейную природу. Словно в замедленной съемке, приподымалась она с дивана, спотыкалась, наткнувшись на подлокотник, вытягивала руку, чтобы удержать равновесие. Рука двинулась через уплотнявшийся воздух – а потом перчатка замерцала, кожа пальцев девушки соприкоснулась, точно в поцелуе, с металлической поверхностью, и слепая крепко уцепилась за нее, перенеся весь свой вес.

Какое-то время ничего не происходило. Последнее, что я увидел, было удивительное, никогда прежде не встречавшееся мне на недвижимом лице девушки выражение. Вдруг у меня внутри возгорелось яркое белое пламя, как до того на экране телевизора, и угасло. Повисла выжидательная тишина. Тут же зазвучал голос:

– Привет?

Я слышал ее, но не ушами.

– Ты… ты ведь и есть доктор Аддер?

Слова сопровождались тихим треском, словно бы от статических помех, а голос был застенчивый, почти детский.

Ее звали Мелия – она помнила, как ее кто-то называл этим именем раньше, прежде чем она утратила слух. Она говорила, что это было давно. Она думала, что существовал человек – ее отец. Она не была уверена, что именно он сделал, но судя по тому, что она мне о нем сообщила, этот человек обладал живым воображением и пристрастился к смеси каинина с герпецином. Жертвами такого пристрастия пали двое: женщина, которая, чтобы не свихнуться, присела на боваин, и девочка, которая была слишком маленькой, чтобы понять, что происходит. Когда он наконец отдал концы от передоза, выскобленная оболочка женщины треснула, поддавшись безумию, а девочка по имени Мелия лишилась чувств. В буквальном смысле. Она укрылась за стенами однокомнатной преисподней, сотворенной по ту сторону ушей и глаз; нервные окончания постепенно перестали воспринимать боль и практически лишили ее осязания. Она оказалась в изоляции, и о ней стала заботиться Страстотерпица, в чьем приюте среди крысоедов Мелия и ее мать теперь ютились.

Мелия рассказала, что такое существование, безмолвное и темное, продолжалось до тех пор, пока она не наткнулась на телевизор. Телевизор в комнате старухи работал постоянно. Когда в Окленде я учился в медицинской академии, там как раз находилась группа слепых детей-маори, известных своей способностью манипулировать небольшими электронными устройствами без физического контакта с элементами управления. Это явление назвали синдромом IBM. Вероятно, окажись эти дети так же наглухо отсечены от сенсорного ввода на продолжительный срок, мутация нервной системы наделила бы их способностями, аналогичными талантам Мелии.

Она научилась преодолевать пропасть между кожей и металлическим корпусом телевизора. Напрямую подключаться к его электронной начинке. Вначале ощущения, порождаемые электроникой, ничего не значили для нее: случайные вспышки внутри черепа, цвета, запомнившиеся ей по детским годам, голоса и шумы, бессмысленный треск и щелчки. Она месяцами сидела в обнимку с теликом, пока не овладела новым чувством, словно научилась видеть при помощи искусственных глаз. В общем-то, срок недолгий – ей ведь больше нечем было заняться.

И наконец она стала воспринимать телесигналы напрямую, без предварительного посредничества волн света и звука – те и так были для нее навеки потеряны. Она наблюдала за телесемейками, за Моксом. Ее существование свелось к сидению у ящика и попыткам выловить из него электронные фрагменты их жизней. Она говорит, что помнила себя маленькой, как девочки из ситкомов, и решила, что умерла, а после смерти оказалась в каком-то неуютном чистилище – и теперь наблюдает за миром оттуда.

Постепенно, впитывая все больше информации из телевизора, она постигла правду. Семьи из сериалов были дальше от реальности, чем она сама. Она вспомнила, как в прошлом смотрела телевизор, – и снова пережила, с безмолвными криками, давно забытые ужасы боли, от которых запечатала себя когда-то. Она составила определенное представление о своем окружении, о том, что происходит вокруг, и о собственной уникальности. Никто в сериалах не пользовался телевизором так, как Мелия. Она продолжала наблюдать. И оказалось, что талант не ограничивается уже известным ей.

Она научилась прослеживать источники телесигналов. Весь маршрут их, по проложенным под землей проводам вплоть до Оринджа. И до баз данных в компьютерах центральной станции телевещания Мокса, где создавались, воспроизводились и хранились в записи телепередачи. Ее нервная система срослась с электронным организмом Видеоцеркви Моральных Сил. По желанию она могла проникать в любую часть сложно переплетенной сети коммуникаций, в фокусе которой располагалась штаб-квартира Мокса. Электронное продолжение личности Мелии сновало по накопителям данных, переваривая все подряд, вплоть до медицинской информации о других известных носителях синдрома IBM. Она осознала, что уже значительно превосходит их силой своего таланта. Ей стало скучно, и она решила проверить, как далеко может дотянуться.

Через несколько недель оказалось, что ей под силу не просто странствовать по сетям, но и до некоторой степени управлять ими. Приникая к экрану телевизора в Крысином Городе, она искажала, меняла изображение на нем. Светодиодные точки превращались в диковинные спутанные воспоминания об отце – их-то я наблюдал впоследствии. Ее мощь росла. На краткое время по всем телевизорам Оринджа и ЛА прокатилась волна искажений – это Мелия проникла на центральный узел и вмешалась в передачу сигнала. Впрочем, она вскоре оставила эту забаву; когда бы ни предпринимала она такие попытки, сразу появлялся кто-нибудь, чтобы оттащить ее от ящика, поскольку ее мать, та старуха, инстинктивно чуяла, что дочка каким-то образом в ответе за тревожные узоры на экране. К тому же техники принялись рассылать по сети трассирующие пакеты, пытаясь установить источник глюков. Испугавшись, что ее обнаружат, Мелия изменила манеру поведения. Лишь в редких случаях, когда ее одолевало нестерпимое искушение, она снова позволяла себе вмешаться в работу телевизора – в отдельной комнате или по целой сети и лишь на считаные секунды. Вероятно, это и было причиной странных явлений, которые мне довелось несколько раз наблюдать на Интерфейсе. Она в основном просто исследовала систему, не создавая помех ее работе. И многому научилась.

Когда я появился в комнате, Мелии мало что было обо мне известно. Время от времени она спотыкалась о старуху, потом и об меня; постепенно даже весьма ограниченные тактильные ощущения позволили ей понять, что в комнате теперь находится и другое тело. Она не испугалась – вся ее жизнь протекала в телевизоре. Не обращала бы внимания и дальше, кабы не случай, о котором я тебе уже рассказал, когда мать отфутболила ее на диван, где сидел я.

Сеть сенсоров, соединяющих мою нервную систему с перчаткой, в действительности выступает сильно упрощенной версией той сети, с которой все это время возилась девчонка. Когда эти сети достаточно сблизились, когда ее рука физически ухватила поверхность перчатки, возник мост – канал контакта, аналогичный мостику между ее организмом и телевизором. Перчатка превратилась в электронный интерфейс взаимодействия наших нервных систем. Сигналы сенсоров перчатки передаются в мой мозг таким образом, что я воспринимаю их по аналогии с моими врожденными чувствами, в частности зрением и слухом. Первым делом она освоила аналог слуха – это и был тот голос. Несколькими минутами позже она уже транслировала мне через перчатку по визуальному каналу.

С тех пор как ее отец умер, никто из живых людей не вступал в контакт с ней – пока не появился я. Персонажи ситкомов были разграничены с нею – они существовали в компьютерных базах и видеоаппаратуре. Она узнала, кто я: сличила с информацией из сети. Она скорее заинтересовалась, чем испугалась; спустя некоторое время я начал улавливать в ее реакции признаки неизбежного благоговения, хотя мне даже сейчас непонятно, в какой мере ее впечатлила информация из баз данных, а в какой она имитирует поведение моих фанатов.