Кэтрин Стэдмен – Акт исчезновения (страница 39)

Отправив письмо, достаю из сумки сценарий «Галатеи» и снова погружаюсь в работу.

Через сорок пять минут мы у витрины «Гвиди Марчелло». Внутри в живописном беспорядке – продукты со всей Италии, стеллажи с рубиновым вином из Тосканы, Сицилии и Венеции: «Амароне», «Кьянти», «Каберне Совиньон», «Бароло»… Гигантские тарелки со свежим пармиджано реджано и соленым пекорино романо[58], холодильные шкафы с запотевшими стеклами, уставленные карамельными колбасами, свежей яичной пастой и кувшинами с оливковым маслом. У меня в животе урчит от такого зрелища и от аромата свежесваренного кофе, витающего в воздухе.

Следую за плавными изгибами лабиринта из битком набитых стеллажей, пока не натыкаюсь на брюнета лет двадцати. Он явно удивлен, что здесь посетитель.

– Здравствуйте, вы случайно не Марко? – наудачу спрашиваю я.

На его лице появляется улыбка:

– Он самый. А вы – Миа?.. У меня для вас на кассе припасено кое-что. Идемте. – Он поднимается с табурета, проскальзывает мимо меня обратно к кассе и выкладывает на прилавок из корзины для покупок несколько упаковок: – Вот бискотти. Кантуччи[59]. У нас есть из Прато, Италия, этот самый лучший. Ручная работа Антонио Маттеи.

Мне это ни о чем не говорит, но брюнет с гордостью демонстрирует ярко-синюю упаковку с голубой бечевкой и золотыми буковками. На вид очень красиво.

– Или вот – ничуть не хуже, хотя лично я не согласен. – Он комично морщится. – Бискотти «Сегджано кантуччини», тоже из Тосканы. – Протягивает прозрачный пакет с десятью золотисто-янтарными печенюшками внутри. – Цена одинаковая.

– Тогда выбрать нетрудно. – Я с улыбкой показываю на ярко-синюю упаковку от Антонио Маттеи. – Возьму ваше любимое.

Бумажник полегчал на пятьдесят долларов, зато я сажусь в «Убер» с кофе и печеньем, которое должно задобрить многократного «оскароносца».

У студийного подъезда стряхиваю с себя крошки и направляюсь к охране за пропуском. Через двадцать пять минут дружелюбная гримерша колдует над макияжем и прической для моей первой сцены. В ней Элиза успешно дурачит королевский двор, заставив всех поверить, что она венгерская аристократка, поэтому нужно выглядеть соответственно. Закончив, гримерша с гордостью разворачивает меня к зеркалу, и я в первый раз вижу результат ее работы. Безупречный цвет лица, подкрашенные ресницы делают глаза еще более выразительными, волосы убраны в высокую прическу времен короля Эдуарда, увенчанную жемчужной тиарой. Вполне достойно венгерской принцессы – по крайней мере, самозванки уж точно.

Встав с места, я крепко обнимаю гримершу, и она хрипло смеется. Если мне не дадут эту роль, то уж точно не из-за того, что у меня неподходящий вид.

Затем меня ведут во временную раздевалку в здании студии. Это пустое помещение, в котором нет ничего кроме обогревателя, кресла и вешалки с тремя моими костюмами.

Я раздеваюсь до нижнего белья, и команда костюмеров запихивает меня в эдвардианские корсет и платье. Моя талия теперь на добрых три дюйма тоньше, и я легко помещаюсь в старинное бальное платье цвета слоновой кости.

Пока художник по костюмам и его команда возятся с подолом и рукавами, я смотрю на себя в зеркало в полный рост. Я словно нервная невеста, вся бледная, с раскрасневшимися щеками оттого, что меня так туго зашнуровали две костюмерши. Но какое облегчение, что я не похожа ни на Мию, ни на Джейн – я похожа на Элизу.

Как только я буду готова, меня отведут на съемочную площадку. Но мне говорят, что мой партнер еще не совсем готов. Я вручаю помощнику ассистента режиссера свой маленький «предсъемочный» презент и прошу отнести в гримерку моему партнеру. Он подмигивает в знак того, что оценил мою смекалку, и убегает.

На целых сорок пять минут позже намеченного времени мой коллега по фильму появляется на площадке вместе с продюсером. Он на ходу что-то изучает в блокнотике «Молескин»[60], и, когда поднимает взгляд, наши глаза встречаются.

Он оглядывает мой костюм, прическу, грим и застенчиво улыбается.

– Прекрасно. Действительно прекрасно, – замечает он с нехарактерным акцентом. Он уже весь в образе, как меня и предупреждали.

Они проходят мимо, и помощник ассистента жестом зовет меня следовать за ними. Я покорно семеню на своих эдвардианских каблуках и в корсете, тяжело дыша, пока они направляются к ярко освещенному съемочному павильону.

На площадке все происходит быстро. Мы обсуждаем сцену, затем репетируем с режиссером. Я уточняю у оператора, какая камера моя и чему отдать предпочтение в первом кадре. После всех окончательных проверок – когда объявляют «Тишина на площадке» – звенит звонок. Мы занимаем исходные позиции за фальшивой входной дверью, готовясь войти. Все вокруг стихает, и в наступившей тишине мой коллега наклоняется ко мне и шепчет искренне:

– Кстати, большое спасибо за печенье, мне очень приятно. – Он на секунду выходит из образа и тепло улыбается: – Да, и ни пуха ни пера.

И тут из темноты, куда не достигает студийное освещение, раздается громкий голос режиссера:

– И… начали.

29

Новая информация

После двух отснятых сцен я возвращаюсь в гримерку. Сердце слегка трепещет в груди, лицо расплывается в счастливой улыбке. Он такой милый… С ним так приятно… Боюсь даже думать, как гладко пока все идет. Я заметила, как Кэтрин Майер между дублями тайком показала мне большой палец из полумрака за объективом камеры.

У нас час на обед. Мне сказали, что я могу перекусить прямо в гримерке, но лучше подышать воздухом после долгого пребывания в студии. С помощью костюмерши освобождаюсь от корсета, надеваю тренировочные штаны и толстовку с капюшоном и выхожу прогуляться.

Глаза не сразу привыкают к яркому калифорнийскому солнцу; я вдыхаю прохладный, уже весенний воздух. Следуя указателям, петляю между студийными павильонами в поисках кафе.

В кафе съедаю сэндвич с пастромой и пакетик картофельных чипсов, прежде чем отправиться обратно с ледяным фраппучино в руке. Тогда это и произошло.

Чувствую, как старинный гребень, закрепленный на затылке, перестает держаться. А я слишком медлительна, чтобы поймать его, и изящный черепаховый гребень со стразами падает на землю. Вижу, как один из стразов выскакивает из оправы и катится по асфальту. Чтоб тебя…

Я наклоняюсь за ним, и тут в меня врезается он, и брызги фраппучино каскадом стекают по его худи и штанам.

– Боже, простите… Простите, пожалуйста! – восклицает он, потрясенный не меньше меня, прижимая телефон к уху. – Извини, Дэнни, придется перезвонить, – говорит он в трубку, заканчивает разговор и протягивает мне руку. Но я не беру его руку, а просто смотрю на него. Потому что я уже видела этого человека раньше. Я видела его улыбающуюся фотографию в разделе «О нас» на сайте «Лунного зяблика». Но, что гораздо важнее, я уже слышала его приглушенный голос на той аудиозаписи. И все бы отдала, чтобы его забыть.

Быстро встаю, отчаянно стараясь сохранить бесстрастное выражение лица: передо мной человек, который изнасиловал Эмили Брайант и вышел сухим из воды.

Он обеспокоенно смотрит на меня:

– Вы в порядке?

Я пытаюсь подобрать слова. Он ведет себя вполне обычно, вполне любезно.

– В порядке? – эхом повторяю я. – Да, просто я уронила гребень. – И зачем-то поднимаю его повыше в качестве доказательства.

Он улыбается и шутит:

– А ваш гребень в порядке?

Шутка застает меня врасплох. Напоминаю себе, что он не знает меня. И не знает, что я знаю о том, что он сделал.

– Ха-ха, ну да, – нерешительно хихикаю я. – Все хорошо.

Он кивает, и вдруг его поведение резко меняется – словно что-то щелкнуло в его мозгу:

– Вы Миа Элиот, не так ли?

Мое сердце замирает: он действительно знает меня. Знает, кто я. И тут внутри меня просыпается Джейн.

– Да, – уверенно отвечаю я, хотя на самом деле никакой уверенности во мне нет. – Это я. Мы знакомы?

Он мнется. Очевидно, мы незнакомы.

– Нет, но я видел «Эйр». Я Бен Коэн, продюсер из «Лунного зяблика». Кстати, «Эйр» – что-то невероятное. Вы чувствуете камеру, здóрово смотритесь… – Он рассматривает мою тщательно уложенную прическу. – Вы пришли на пробы «Галатеи»?

– Да, сейчас у нас перерыв.

Бен понимающе кивает:

– Здóрово. Рад слышать. У вас здóрово получается. – Он снова кивает на гребень у меня руке.

Если он еще раз скажет «здорово», я заору.

– «Галатея» была одним из наших проектов, – продолжает он, – еще до Кэтрин. Мы много работали над ним, прежде чем перепродать. Но Кэтрин – лучшая, у нее наметанный глаз. Знаете, мы бы тоже хотели пригласить вас на днях в «Лунный зяблик» и что-нибудь предложить.

Держу пари, тебе этого очень хочется.

Бен улыбается:

– Я отправлю кое-какие материалы вашему агенту. Вы надолго в Лос-Анджелесе?

Члены других съемочных групп снуют мимо – в кафе и обратно. Мы здесь не одни, мне ничего не угрожает, но я чувствую опасность. Все мое тело приказывает мне убираться прочь, подальше от этого человека, но Джейн упрямится.

– У меня здесь читка. – Я беру себя в руки. – И только сегодня.

Он хихикает, вероятно, приняв мой грубый отказ за сухой британский юмор. Во мне поднимается ярость. Ярость Джейн – и моя собственная. Пора идти, пока я не наделала глупостей.

Я пытаюсь выбросить из головы воспоминания, связанные с его голосом.

– Ну, возможно, у вас получится заглянуть ко мне в офис на этой неделе, – продолжает Бен как ни в чем не бывало. – Посмотрим, что мы сможем подобрать для вас. – Его улыбка становится последней каплей.