Кэтрин Портер – Белый конь, бледный всадник (страница 27)

Они вышли из дому чудесным осенним днем и пошли по шуршащей под ногами яркой, узорчатой листве, поднимая лицо к щедрому, чистейшей синевы небу без единого облачка. На первом же углу остановились пропустить похороны; провожающие сидели в машине прямые, неподвижные, будто гордясь своим горем.

– Я, кажется, опаздываю, – сказала Миранда, – как всегда. Который час?

– Почти половина второго, – сказал он, преувеличенно резким взмахом руки отводя вверх рукав. Молодые солдаты все еще стеснялись носить ручные часы. Те, кого знала Миранда, были из южных и юго-восточных городов, далеких от Атлантического побережья, и все они считали, что с наручными часами ходят только маменькины сынки. «Вот шлепну тебя по твоим часикам», – жеманясь, говорил какой-нибудь эстрадник своему партнеру, и эта реплика всегда вызывала смех и никогда не приедалась.

– По-моему, часы так и надо носить. Самое удобное, – сказала Миранда. – И нечего этого стесняться.

– Да я уже почти привык, – сказал Адам, он был родом из Техаса. – Нам сколько раз говорили, что военные косточки все их так носят. Вот они, ужасы войны, – сказал он. – Что же это мы, неужели пали духом? Кажется, так оно и есть.

Такие вот нехитрые разговоры были в то время в ходу.

– Да-да! На вас только посмотреть, и сразу это видно, – сказала Миранда.

Он был высокий, крепкий в плечах, узкий в талии и бедрах, застегнутый, затянутый, впряженный, влитый в пригнанную по фигуре тугую, как смирительная рубашка, форму, хотя сам материал был тонкий и мягкий. Обмундирование ему шил лучший портной, какого только удалось найти, признался он Миранде, когда она однажды сказала, что в новой форме вид у него прямо-таки сногсшибательный.

– Ее трудно на себя пригнать. Самое малое, что я могу сделать для моей возлюбленной родины, – это не ходить бездомным оборванцем, – сказал он Миранде.

Ему было двадцать четыре года, он служил младшим лейтенантом инженерных войск, сейчас гулял в отпуске, потому что его часть ожидала скорой отправки за океан.

– Приехал составить завещание, – пояснил он, – и запастись зубными щетками и бритвенными лезвиями. И ведь привалило же мне такое счастье – набрести на эту меблирашку, – сказал он ей. – Я будто знал, что вы здесь живете!

Прогуливаясь, шагая нога в ногу – его тяжелые начищенные добротные башмаки твердо ступали рядом с ее черными замшевыми туфлями на тонкой подошве, – они старались как можно дольше оттягивать конец их совместной прогулки и не прерывать своего непритязательного разговора; слова скользили взад и вперед по узеньким канавкам, проложенным в тонком, поверхностном слое мозга, произносишь их и слышишь, как они сейчас же начинают спокойно позванивать, не мешая игре и зыби лучистого сияния того простого и милого чуда, что вот двое по имени Адам и Миранда, оба двадцатичетырехлетние, они живы и ходят по земле в одно и то же время. «Вы как, Миранда, есть настроение потанцевать?» И: «Потанцевать я всегда в настроении, Адам». Но впереди было еще много всяких дел, и вечер того дня, который закончится танцами, придет еще не скоро.

Сегодня утром, подумала Миранда, Адам и вправду похож на крепкое, спелое яблочко. Как-то в разговоре с ней он похвастался, что, если ему не изменяет память, у него никогда ничего не болело. Вместо того чтобы прийти в ужас от такого чудовища, она восхитилась его чудовищной исключительностью, что же касается ее, то ей пришлось испытать столько боли, что и говорить об этом не стоило, и она не заговорила. Проработав три года в утренней газете, она вообразила себя человеком зрелым и многоопытным, а сейчас скисла, но это, должно быть, только от переутомления, только потому, что она вела, как ей внушали дома, противоестественный образ жизни: ложилась под утро, питалась беспорядочно в захудалых ресторанчиках, пила всю ночь дрянной кофе и слишком много курила. Когда она рассказала об этом Адаму, он с минуту присматривался к ней, будто впервые ее увидел, потом сказал решительно и твердо: «А вам это нисколько не повредило. По-моему, вы очень красивая». И Миранда осталась в недоумении: «Может быть, он подумал, что я напрашиваюсь на комплименты?» Вообще-то выслушать комплимент было бы приятно, но только не сейчас. Адам тоже вел нездоровый образ жизни – во всяком случае, те десять дней, что прошли со дня их знакомства: не ложился спать до часу ночи, потому что водил ее ужинать, и курил тоже без конца, хотя если она не останавливала его, то пускался в объяснения, как сказывается курение на легких.

– Впрочем, – говорил он, – не так уж это важно, когда уходишь на войну.

– Да, – говорила Миранда, – и совсем уж не важно, когда торчишь дома и вяжешь носки. Дайте мне сигарету, пожалуйста. – Они остановились на следующем углу под кленом с редкой листвой и только мельком взглянули на приближающуюся похоронную процессию. Глаза у него были светло-карие с темно-золотыми точечками, волосы – цвета соломенной копны, если сбросить с нее пожухлый верхний слой и добраться до свежей соломы. Он вынул портсигар из кармана и чиркнул серебряной зажигалкой, потом несколько раз чиркнул себе, и, закурив, они пошли дальше.

– Так и вижу вас за вязанием носков, – сказал он. – Занятие как раз по вашим темпам. Ведь не умеете вы вязать.

– Я хуже делаю, – спокойно сказала она. – Пишу статейки и обучаю других молодых женщин вязать, скатывать бинты, обходиться без сахара и помогать стране выиграть войну.

– Ну-у! – сказал Адам, легко, по-мужски, отмахиваясь от такой проблемы. – Это не в счет. Работа есть работа.

– Не знаю, – сказала Миранда. – А как вы ухитрились продлить отпуск?

– Сами мне продлили, – сказал Адам. – Без всяких объяснений. Люди там мрут как мухи. Странная какая-то болезнь. Просто косит людей.

– Настоящая моровая язва, – сказала Миранда. – Как в Средневековье. Вы видели когда-нибудь, чтобы стольких хоронили?

– Никогда не видел. Ну, будем держаться мужественно и не дрейфить. Мне подарены еще четыре дня ни за что ни про что, и тут пусть хоть трава не расти. Как у нас вечер?

– Так же, как всегда, – сказала она. – Только не раньше половины второго. У меня сегодня особое задание, помимо обычных моих обязанностей.

– Ну и работа у вас! – сказал Адам. – Только и дела, что бегать с одного дурацкого развлечения на другое, а потом писать об этом статейки.

– Да, развлечения такие, что хуже не бывает, – сказала Миранда. Они стояли, пропуская похоронную процессию, и на этот раз молча проводили ее глазами. Миранда сдвинула свою шапочку набок и сощурилась на солнце, чувствуя, как в голове у нее все плывет. – Будто там золотые рыбки… – сказала она Адаму, – и медленно так проплывают. Я еще не совсем проснулась, надо кофе выпить.

Они стояли в закусочной, облокотившись о стойку.

– Тыловым крысам не подают больше кофе со сливками, – сказала она. – И сахару только один кусок. А мне или два, или вовсе не надо. Вот такая я страдалица. Буду теперь жить на отварной капусте, носить всякую дерюгу и как следует подготовлюсь к очередному раунду. Следующая война меня врасплох не застанет.

– Да не будет больше войн! Вы что, газет не читаете? – спросил Адам. – На этот раз мы в пух и прах их разнесем, и они так во прахе и останутся. И точка, и конец всему делу.

– Да, так меня уверяют, – сказала Миранда, пробуя горьковатую теплую бурду, и скорчила унылую гримасу. Они обменялись одобрительными улыбками, почувствовали, что тон у них правильный, что разговоры о войне ведутся так, как надо. Самое главное, подумала Миранда, что обошлось без зубовного скрежета и волос на себе не рвали, а это беспокойно, к тому же не совсем прилично и вообще ни к чему не ведет.

– Помои, – резко сказал Адам, отодвигая от себя чашку. – И вот весь ваш завтрак?

– И этого через край, – сказала Миранда.

– А я в восемь утра съел гречишные оладьи с кленовым сиропом, порцию сосисок, два банана и выпил две чашки кофе и все равно голодный, как сиротка, которого подкинули в мусорный ящик. Не откажусь, – сказал Адам, – от бифштекса с жареной картошкой и еще…

– Хватит, хватит, – сказала Миранда. – Это какой-то бред. Заказывайте, но только когда меня здесь не будет. – Она соскользнула с высокой табуретки, чуть прислонилась к ней, взглянула на себя в круглое зеркальце, подкрасила губы и решила, что и силы небесные ей уже не помогут. – Плохо мое дело, – сказала она Адаму. – Самочувствие просто ужасное. Это не только от погоды, и война тут ни при чем.

– Погода прекрасная, – сказал Адам, – а война такая, что лучше не бывает. Но когда это с вами случилось? Ведь вчера все было хорошо.

– Я не знаю, – медленно, слабым, тоненьким голоском проговорила Миранда. Как всегда, они остановились у открытой двери на захламленную лестницу, которая вела на мансарду, в помещение редакции. Миранда прислушалась к треску машинок наверху, к ровному грохоту печатных станков в нижнем этаже. – Как бы я хотела провести весь день на садовой скамейке в парке, – сказала она. – Или уехать в горы!

– Я тоже не прочь, – сказал он. – Так вот, завтра мы так и сделаем.

– Да. Завтра, если ничего не случится. Сбежать бы куда-нибудь, – сказала она ему. – Давайте сбежим?

– Это мне-то бежать? – сказал Адам. – Там, где я буду, бегать особенно не придется. Там больше на животе ползают среди развалин. Представляете себе? Колючая проволока и прочее тому подобное. Такое только раз в жизни человеку выпадает. – Он на минуту задумался, потом снова заговорил: – Сам я этого еще не нюхал, но, судя по рассказам, там черт-те что творится. Столько всего слышишь, точно побывал там и вернулся восвояси. Вот так изучишь по фотографиям какое-нибудь место, а потом приедешь туда и будто ничего не видишь. Мне кажется, я всю жизнь служу в армии.