Кэтрин Портер – Белый конь, бледный всадник (страница 29)
Миранда не раз видела, как в платежные дни Раунсиваль выдает старику деньги на выпивку. Но хуже всего в этом благодушном старом прохвосте было то, что он располагал к себе. Отбирая у Чака последние гроши, старик хлопал сына по спине и устремлял на него взор, слегка затуманенный слезой и исполненный отеческой любви.
– Кто испоганил нам войны? Флоренс Найтингейл[6] – продолжал Чак. – Зачем это ухаживать за солдатами, перевязывать им раны и остужать их пылающие лбы? Война есть война. Где солдата сразило, пусть там и гибнет. Такое его дело.
– Хорошо вам говорить, – сказала Горди, бросив на него косой взгляд.
– Что это значит? – спросил Чак, вспыхнув и ссутулив плечи. – Вам же известно, что у меня больное легкое, а теперь, может, от него уже половинка осталась.
– Какой вы обидчивый! – сказала Горди. – Я совсем не в том смысле.
Билл бушевал вовсю, жуя недокуренную сигару, – волосы дыбом, глаза добрые, блестящие, но горят – как у оленя. Он всегда так и останется четырнадцатилетним парнишкой, подумала Миранда, даже если до ста лет проживет, чему не бывать при таком его нраве. Билл вел себя точь-в-точь как главные редакторы из кинофильмов, вплоть до изжеванной сигары. Он ли усвоил такой стиль, подражая киногероям, или же киносценаристы раз и навсегда запечатлели тип Билла в его беспримесной первозданности? Билл командовал Чаку:
– А
Чак сказал:
– Не волнуйтесь. Он вернется.
Билл, занявшись уже чем-то другим, спокойно проговорил:
– Ладно, отпилите ему голову.
Горди отошла к своему столу, но Чак продолжал сидеть, милостиво дожидаясь, когда его поведут в театр на новую программу варьете. По понедельникам Миранда, располагавшая двумя билетами, всегда брала с собой кого-нибудь из репортеров. Чак был профессионально резок и прямолинеен в своих спортивных отчетах, но Миранде он признавался, что если уж говорить начистоту, так за спорт он гроша ломаного не даст, просто эта работа держит его на свежем воздухе, оплачивается неплохо и ему хватает на покупку спиртного старику. А предпочитает он театральные представления – и не понимает, почему театром занимаются только женщины.
– Кого это Билл велел распилить? – спросила Миранда.
– Того чечеточника, которого вы разгромили в утреннем номере, – сказал Чак. – Он прибежал в редакцию с утра пораньше и поинтересовался, какой это тип пишет у нас о театре. Сказал, что намерен отвести этого тупицу в сторонку и расквасить ему нос. Говорит, я…
– Надеюсь, он уже ушел, – сказала Миранда. – Очень надеюсь, что ему надо было поспеть на поезд.
Чак встал, оправил на себе темно-бордовый свитер с высоким воротом, осмотрел свои твидовые брюки гольф цвета горохового супа и подбитые гвоздями рыжие башмаки, которые, как он надеялся, помогают скрыть тот факт, что у него больное легкое и что спорт он терпеть не может, и сказал:
– Не беспокойтесь, его уже давно здесь нет. Поехали. Вы, как всегда, опаздываете.
Повернув к двери, Миранда чуть не наступила на ноги маленькому, невзрачному человечку в котелке. Когда-то он был, вероятно, смазлив, но теперь из-за нехватки коренных зубов уголки рта у него опустились, грустные, с красными веками глаза уже забыли про игривость. Жидкий начес темных напомаженных волос завивался исподнизу котелка. Он не убрал ног и стоял как вкопанный, точно давая отпор Миранде. Он спросил:
– Вы и есть так называемый театральный критик в местной газетенке?
– Увы, да, – сказала Миранда.
– Так вот, – сказал этот человек, – прошу уделить мне минутку вашего драгоценного времени. – Нижняя губа у него выпятилась, дрожащие пальцы стали шарить в жилетном кармашке. – Я не допущу, чтобы это так легко сошло вам с рук. – Он перебрал пачку захватанных газетных вырезок: – Вот почитайте, неужели вы думаете, я позволю, чтобы меня колошматил какой-то захолустный рецензент? – проговорил он без всякого выражения. – Вот глядите, Буффало, Чикаго, Сент-Луис, Филадельфия, Фриско, и это не говоря уж о Нью-Йорке. Вот самые лучшие журналы – «Варьете», «Анонс». Все пришли в восторг и признали, что Дэнни Диккерсон – мастер своего дела. А вы, кажется, другого мнения, а? Вот о чем я и хочу вас спросить.
– Да, я другого мнения, – напрямик заявила Миранда. – И мне некогда больше говорить на эту тему.
Чечеточник нагнулся к ней поближе, голос у него дрожал, он, видимо, уже совсем изнервничался:
– Слушайте! Чем я вам не угодил? Ну признайтесь!
Миранда сказала:
– А вы не обращайте на меня внимания. Не все ли вам равно, какого я о вас мнения?
– На ваше мнение мне наплевать. Ваши мнения меня мало беспокоят, – сказал он. – Но ведь это идет дальше и дальше, а в театральных агентствах на Востоке понятия не имеют, как здесь обстоят дела. В вашей дыре нас разгромили, так там считают, будто и в Чикаго нам оказали такой же прием. В агентствах в этом не разбираются. Не знают, что чем лучше номер, тем больше захолустные критики нас гробят. Меня считали лучшим в нашем деле, а хвалил кто? Те, кто в своем деле считались лучшими. Так вот, я хочу знать, что, по-вашему, у меня не так.
Чак сказал:
– Скорей, Миранда, там сейчас занавес пойдет.
Миранда вернула чечеточнику газетные вырезки – большинство их было десятилетней давности – и хотела пройти мимо него, но он снова загородил ей дорогу и сказал голосом, в котором не хватало твердости:
– Будь вы мужчиной, я бы вам голову проломил.
В ответ на это Чак поднялся, не спеша подошел к ним, вынул руки из карманов и сказал:
– Ну хватит, исполнили свой номер с песнями и пляской – и проваливайте. Вон отсюда, пока я вас с лестницы не спустил.
Маленький чечеточник дернул себя за галстук – синий галстук в красную крапинку, немного потертый в узле. Потом подтянул его и повторил свою будто отрепетированную реплику:
– Отошли в сторонку.
На глазах с припухшими, красными веками у него выступили слезы. Чак сказал:
– A-а, перестаньте! – и вышел следом за Мирандой, которая побежала к лестнице. Он догнал ее внизу на тротуаре.
– Распустил нюни и тасует свою колоду вырезок в поисках козыря. На том я и ушел, – сказал Чак. – Горемыка несчастный!
Миранда сказала:
– Столько сейчас всего в нашей жизни! Мне хочется сесть вот здесь на краю тротуара, Чак, и умереть и никогда больше не видеть… Пусть я памяти лишусь и пусть собственное имя забуду… Пусть я…
Чак сказал:
– Крепитесь, Миранда. Сейчас не время киснуть. Выкиньте этого типа из головы. Среди эстрадной братии таких на каждую сотню по девяносто девять человек. И все-таки вы поступаете неправильно. Зачем навлекать все на свою голову? От вас требуется только одно: польстить звездам, а о тех, которые «и др.», даже не упоминать. Не забывайте, что Рипински здесь всем вертит. Угодите Рипински – и угодите отделу рекламы, угодите отделу рекламы – и получите прибавку. Всех надо умаслить. И когда только вы этому научитесь, глупенькая моя девочка!
– Учиться-то я учусь, только, должно быть, не тому, чему следует, – удрученно проговорила Миранда.
– Что верно, то верно, – весело сказал ей Чак. – В чем другом, а в этом вы преуспеваете. Ну, как вам теперь, полегчало?
– Ну и на дрянную же программу я попал! – сказал Чак. – Что же вы теперь намерены о ней писать? Я бы написал…
– Вот и напишите, Чак, – сказала Миранда. – Сегодня пишите вы. Я все равно хочу уходить из газеты, только никому об этом ни слова.
– Вы что, серьезно? – сказал Чак. – Я всю свою жизнь мечтал стать так называемым театральным критиком в провинциальной газетке – и вот, пожалуйста, первый раз получаю такую возможность.
– Пишите, Чак, пишите, – сказала ему Миранда. – А то как бы это не стало вашей последней возможностью.
Она подумала: «Вот оно, начало конца. Со мной случится что-то страшное. Там, куда я уйду, зарабатывать на кусок хлеба не будет нужды. Завещаю свою работу Чаку. У него почтенный родитель, которого надо снабжать спиртным. Надеюсь, Чака возьмут на мое место. Ах, Адам, хоть бы еще раз вас повидать, пока я не пала под тем, что на меня надвигается!»
– Скорее бы война кончилась, – сказала она Чаку, будто они только об этом и говорили. – Скорее бы она кончилась и вовсе бы не начиналась.
Чак уже вынул блокнот и карандаш и стал записывать свою рецензию. В том, что сказала Миранда, ничего сомнительного не было, но как он должен отнестись к этому?
– Мне совершенно безразлично, почему она началась и когда она кончится, – сказал Чак, он быстро строчил в блокноте. – Там и без меня обойдутся.
«Так говорят все не годные к военной службе, – подумала Миранда. – На войну их не берут, а они только о ней и думают». Некоторые, может, и в самом деле стремятся на фронт, и каждый такой, разговаривая с женщинами, искоса, настороженно поглядывает на них, будто говоря: «Ты, кровожадная сучка, наверно, воображаешь, что у меня душа в пятки ушла? Я же сам напрашивался отдать свой труп воронью, да вот не взяли». И что еще трагичнее, ведь этим людям, оставшимся дома, теперь и словом о войне не с кем перемолвиться. И оглянуться не успеешь, как доберется до тебя комиссия Лоска! «Экономьте хлеб – и мы выиграем войну, работайте за троих – и мы выиграем войну. Экономьте сахар, собирайте персиковые косточки – и мы выиграем войну». – «Ерунда?» – «Нет, не ерунда, уверяю вас, из персиковых косточек извлекают какое-то ценное взрывчатое вещество». И вот в ту пору, когда идет консервирование фруктов, легковерные хозяюшки наваливают полные корзинки персиковых косточек и бегут возлагать их на алтарь отечества. Выходит, они и при деле, и уверены, что пользу приносят, а ведь все эти женщины начинают беситься, когда мужчины на фронте, и становятся опасными, если не дать им занятия, отвлекающего их мыслишки от беспутства. И вот молоденькие девушки – непорочные колыбели нашего будущего, с чистыми, серьезными личиками, изящно обрамленными косынками Красного Креста, – криво скатывают бинты, которые никогда не попадут в полевые госпитали, и вяжут свитеры, которым не суждено согревать мужественную грудь воина, а сами лелеют неотступные мысли о всей крови и всей грязи и о предстоящих танцах с офицерами воздушного флота в клубе «Акант». «Ведите себя тихо и смирно – и мы выиграем войну».