Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 75)

Вязкие волны опустились до пояса, и Смит двинулся к цели быстрее. Он уже выиграл эту битву. Он больше не боялся, хотя по-прежнему не знал, какого врага одолел и что за кошмарная участь была уготована им. Смит знал, что должен сделать, и с остервенением пробивался к каменной плите.

Когда он подошел к плите, невидимая река по-прежнему была ему по пояс. Смит на мгновение испугался, что не сможет остановиться, что ему придется погрузиться в плиту, в высеченный на ней безымянный символ, от которого исходило всепоглощающее Нечто. Однако, удвоив усилия, Смиту удалось развернуться поперек потока и после недолгой, но отчаянной борьбы с наваждением вырваться наконец на свободу.

Это было все равно что вдруг стать почти невесомым. От облегчения Смиту казалось, что ноги его едва касаются земли, но праздновать победу было еще не время. Он целенаправленно шагнул к камню.

Тем временем волчица тоже выбралась из потока. Увидев, куда направляется Смит, она вскинула руки и протестующе закричала. От неожиданности Смит отпрыгнул в сторону, испугавшись неведомой новой опасности. Убедившись, что ничего страшного не происходит, он удивленно посмотрел на женщину и снова шагнул к камню.

Волчица стрелой метнулась к нему, налетела со спины, отчаянно обхватила за плечи холодными руками и попыталась оттащить прочь. Смит сердито оглянулся на нее и нетерпеливо передернул плечами. Он вцепился в плиту и потянул. Камень немного подался. Увидев это, волчица снова пронзительно закричала, ее руки обвили Смита, будто пара змей.

Она была очень сильная. Ему пришлось прервать свое занятие, чтобы избавиться от ее хватки. Лишь собрав все силы, Смиту удалось разомкнуть ее объятия. Сбросив оковы ее рук, он оттолкнул женщину прочь. Она упала и откатилась в сторону, и Смит проводил ее озадаченным взглядом бесцветных глаз. Почему она не дает ему разрушить источник вязкого «студня», если сама так боялась этой невидимой напасти? Смит не сомневался, хотя и не мог бы ответить почему, что, если разбить камень и уничтожить символ, зловещий поток сойдет на нет. Женщина вела себя непонятно. Он пожал плечами, выбросил из головы эти мысли и повернулся к камню.

На сей раз она прыгнула на него, словно настоящая волчица — яростно, с низким горловым рычанием, стараясь вонзить пальцы в плоть, будто когти. Ее клыки клацнули возле его шеи, промахнувшись лишь на волос. Смиту стоило огромных усилий освободиться — волчица сражалась отчаянно, ее мышцы были как стальные канаты. Сбросив ее с себя, он обхватил ее за плечи и встряхнул. Это не помогло, и Смит, стиснув зубы, ударил ее кулаком в лицо, разбив губы в кровь. Женщина коротко и резко вскрикнула и осела к его ногам бесформенной грудой белой плоти, укрытой покрывалом черных волос.

Смит снова повернулся к камню. На этот раз он расставил ноги пошире, как следует уперся в землю и потянул плиту вверх. И камень поддался! Смит подналег, и камень медленно, мучительно высвободился из земляного ложа, где провел много веков. Земля сопротивлялась, но Смит раскачивал плиту, и дело двигалось. Одна сторона приподнялась немного и снова застряла. Плита накренилась. Смит потянул ее вверх — и она медленно стала валиться на землю. Тяжело дыша, он отступил назад и стал смотреть.

Огромная плита величественно падала пластом. Поток, исходящий из нее, дрожал и извивался, закручивался в воронки, пейзаж по ту сторону стеклянистого наваждения расплывался и дрожал. По воздуху, казалось, пробежала тревожная дрожь. Дома, смутно белеющие в темноте ночи, заколебались, словно подернутые рябью, и уши у Смита заболели от крика, слишком пронзительного, чтобы его можно было услышать. Невидимые писклявые призраки над головой затарахтели с утроенной силой. И наконец плита рухнула…

От удара о землю она раскололась. Длинные глубокие трещины зазмеились по ее поверхности, перечеркнув зловещий символ. Стеклянистый поток, исходящий из него, стал корчиться и извиваться, будто умирающий дракон, выгнулся дугой — и опал. И в следующее мгновение мир вокруг Смита стал рушиться. Откуда-то налетел могучий ветер, оглушительно взвыл, затянул дымкой земли вокруг. Белые дома растаяли, как дым, а женщина-волчица, должно быть, успела в последний миг прийти в себя, ибо Смит услышал ее страдальческий вопль, но не обернулся. А потом ураган, сдув все, что было вокруг, подхватил и самого Смита и понес его неведомо куда.

И пока Смит летел, он вдруг понял, что произошло и что творится теперь. Открывшееся ему знание не удивило его, словно ему и раньше все было известно. Все, кто населял пустоши, жили там благодаря покровительству могущественного проклятия, наложенного много веков назад, после того как пал город. Должно быть, проклятие это было воистину сильным, и наложить его мог только очень умелый и знающий маг. Вся равнина стала прибежищем нежити, враждебной людям. Злая воля древних окутывала эти земли, будто огромное покрывало. За много веков люди совершенно забыли о существовании столь могущественной магии, даже сказки и легенды не упоминают о ней.

И источник проклятия заключался в символе, начертанном неким магом на каменной плите. Письменность, к алфавиту которой принадлежит этот символ, придумана не людьми и ничего общего с человеческими языками не имеет. И поток, который бил из камня, был потоком чистого зла. Словно река, орошало оно просоленные земли. Русло этой реки постоянно менялось, и, если какое-то порождение зла оказывалось поблизости от нее, внутренняя злобная сущность нежити действовала на концентрированное зло потока будто магнит. Зло сливалось со злом, и невезучий призрак пустошей растворялся в блаженном небытии.

Но прежде ему приходилось пройти через причудливые метаморфозы. По мере того как порождение зла таяло в потоке, теряя собственную индивидуальность, и становилось все менее реальным, ему все яснее представали призраки разрушенного города.

Смит вспомнил спешащие куда-то толпы людей с бледными напряженными лицами и подумал, что их души, должно быть, были прикованы к месту гибели. Он вспомнил юного воина, бегущего в золотых сандалиях по улицам, воина, которым он сам становился на ускользающие краткие мгновения, и ту женщину в ярких, развевающихся на ветру одеждах… Что произошло с ними тогда, столетия назад? Возможно, проклятье затронуло и жителей павшего города, заставив их век за веком переживать тот страшный день. Но об этом Смит мог только догадываться.

Он многого не понимал до конца, а еще больше не понимал вовсе, и лишь в одном он был уверен: инстинкт, заставивший его повернуть против течения, не был навеян проклятием. Что-то в его крови — а кровь в его жилах текла не только человеческая — вывело его, как путеводная звезда, к источнику опасности. И еще он знал наверняка, что теперь, когда зловещий символ расколот, проклятие скоро рассеется и на бесплодные равнины хлынет живой, пригодный для людей воздух, живой ветер развеет все призрачные порождения тьмы, так долго укрывавшиеся здесь. Смит знал… знал…

Его кружило в сером вихре, ветер ревел в ушах, и новое знание покидало Смита. А потом он все-таки провалился в забытье…

Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится и что произошло. Все тело было тяжелым, будто налилось свинцом, то и дело его пронзала боль. Плечо тупо ныло. И ночь вокруг была темной, очень темной. Он воспринимал мир будто сквозь толстое покрывало, заглушавшее все ощущения. Смит больше не мог разобрать высоких, резких звуков пустошей и щекочущих запахов, доносимых ветром. Даже неумолчное щебетание над головой стихло. Даже запах самого места изменился. Смиту почудилось, что откуда-то издалека пахнуло дымом. И несмотря на притупившееся восприятие, что-то подсказывало ему, что равнины вокруг больше не были пустыми и безлюдными. Ощущение одиночества и заброшенности исчезло. В воздухе сквозил едва заметный запах жизни. Милые ненавязчивые ароматы цветов и дыма домашнего очага окрасили его.

— …Должно быть, волки ушли, — говорил кто-то у Смита над головой, — Вот уже несколько минут, как вой прекратился, — заметили? А с тех пор как мы забрались в эти проклятые края, они выли беспрерывно. Прислушайтесь!

Смит с трудом повернул голову — та отозвалась новой вспышкой боли — и открыл глаза. Вокруг него стояли несколько человек. В тот момент, когда он приподнял веки, все они как раз подняли головы и стали настороженно вглядываться в даль. Смит не мог их толком рассмотреть — теперь, когда он перестал быть волком, ночь для него снова была черна, как для всех. Он заморгал, отчаянно желая вернуть ту былую ясность зрения, но, конечно, ничего не добился. И все же он чувствовал, что уже видел этих людей. На одном из них была белая меховая шапка.

Один из незнакомцев ткнул пальцем, указывая на что-то, чего Смит видеть не мог:

— А парень, похоже, побывал в той еще переделке. Вон у волчицы-то как горло разодрано… И повсюду волчьи следы… Да их тут сотни! Я вот думаю, а что…

— Беду накличешь, — резко оборвал его главарь в белой шапке. — Это оборотни, уж поверь. Я бывал здесь, я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то видел того волчару. Того, здоровенного, с белыми глазами. Господи боже! Я эти глаза век не забуду!