Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 74)

Древняя, забытая архитектура города была для глаз Смита совершенно чужой и фантастической. Мужчины, одетые в латы, шагали по улицам, погружая закованные в сталь ноги в призрачную траву, которой, похоже, вовсе не замечали. Женщины тоже были в доспехах и при оружии: их облегали кольчуги невероятно тонкой работы, будто одеяния из серебристой парчи, на поясах покачивались мечи. Все эти люди куда-то спешили, тревога и сосредоточенность застыли на их лицах, но была в их мельтешении какая-то неуверенность… Казалось, их заставляет двигаться нечто со стороны и они подчиняются его командам, как марионетки, сами того не сознавая.

И сквозь эту деловитую толпу, мимо диковинных разноцветных башен, по призрачной траве, растущей сквозь плиты мостовых, мчались, будто привидения, двое волков-оборотней, он и она. Здесь они сами стали тенями. Бесплотными духами летели они сквозь толпу, и никто не замечал их. И невидимая смерть обволакивала их ступни, стоило беглецам хоть на мгновение замешкаться. Подстрекавшее их прежде искушение остановиться и обернуться, теперь гнало их вперед, оба уже понимали: они бегут по кругу навстречу тому, что дышит им в спины. Однако у них не хватало мужества остановиться и позволить тому, что катится следом, настигнуть их.

И все же в конце концов они остановились. Женщина к тому времени совершенно обессилела и двигалась лишь потому, что Смит тащил ее за собой. Словно привидение, гонимое ветром, бежала она — не сопротивляясь, не ропща, не надеясь. Но дух Смита сломить было не так легко. И что-то опять подталкивало его обернуться, и это было вовсе не то желание остановиться и отдаться на волю невидимой стихии, которое было раньше. Возможно, ему чисто по-человечески не нравилось то, что его гонят, как дичь, возможно, дело было в том, что Смиту вообще претило убегать, как и быть убитым в спину. Даже загнанная в угол крыса оборачивается. Если опасности не избежать, лучше встретить ее лицом к лицу — древнее правило, известное каждому живому существу, способному сражаться. Это правило было у Смита в крови. И если ему суждено умереть, он хотел умереть, сражаясь, а не убегая. И следовало поторопиться, ибо финал был не за горами. Он чувствовал это благодаря какому-то инстинкту, более мощному, чем ужас, гнавший их вперед.

И вот, не обращая внимания на толпу вооруженных людей, суетившихся вокруг, он крепче сжал руку своей спутницы и замедлил бег. Преодолеть желание бежать и бежать оказалось нелегко, почти необоримая паника вновь охватила Смита в ожидании мига, когда липкие, вязкие волны сомкнутся вокруг его ног. Он увидел в стороне призрачное дерево, растущее сквозь стену особняка, и поспешил туда. Эта зыбкая тень защитит его спину надежнее, чем все здания вокруг, такие прочные на вид, но не существующие в действительности. Смит встал, обернулся и расправил плечи, вцепившись мертвой хваткой в руку женщины, — волчица подвывала, скулила и рвалась бежать прочь. Люди в кольчугах суетились вокруг, не замечая их.

Очень скоро Смит почувствовал то, чего ждал, — легкие обволакивающие волны лизнули пальцы его ног. Все его эфемерное тело пробрала дрожь, но он стоял как скала, удерживая вырывающуюся волчицу, а вязкое Нечто сомкнулось вокруг его ступней, поднялось до щиколоток, до голеней и дальше…

Некоторое время Смит просто стоял, и, по мере того как волны захлестывали его все выше, разрастался удушающий комок ужаса в горле. Безумных метаний волчицы Смит почти не замечал. А потом новый дух противоречия проснулся в нем. Если уж умирать — то не убегая от опасности, но и не парализованным от ужаса. Нет, только сражаясь что есть силы, по возможности подороже продав свою жизнь. Смит набрал полную грудь воздуха и двинулся вперед, в дрожащую, как студень, невидимую массу, которая поднялась ему уже почти до пояса. За ним, спотыкаясь и упираясь, тащилась волчица.

Смит пробивался вперед. Невидимая масса поднималась вокруг очень быстро, скоро он уже увяз по плечи, потом «студень» коснулся его подбородка, плотно сомкнутых губ, запечатал ноздри… сомкнулся над головой.

Двигаясь невыносимо медленно, как в кошмарном сне, Смит шел по дну невидимого океана. Каждый шаг стоил огромных усилий, словно приходилось еще и преодолевать течение, студенистая масса засасывала, как трясина. Смит почти забыл о женщине, которую тащил за собой. Он совершенно забыл о красочном городе и торопливых прохожих в сверкающих доспехах. Безразличный ко всему, кроме прочно въевшейся привычки идти вперед не останавливаясь, он медленно переставлял ноги, преодолевая течение. И вдруг почувствовал, что странное невидимое нечто проникло в него, просочившись между частицами его эфемерного существа. Он чувствовал, как оно проникает и как что-то меняется в нем, но не мог ухватить суть этих изменений, понять, что происходит с ним. Что-то толкало его вперед, заставляло идти, не сдаваться — и он шел, невзирая на то что в голове вихрем проносились самые невероятные догадки, а его сущность пропитывалась невидимой субстанцией, накрывшей его с головой.

Спустя какое-то время эта субстанция стала видимой, оставшись совершенно прозрачной, — теперь, когда Смит смотрел сквозь нее, пейзаж за пределами потока казался слегка подернутым дымкой. Город с его дворцами и разодетыми в кольчуги жителями слегка подрагивал, искаженный колебаниями «студня». Все дрожало, мутнело и менялось. Даже тело Смита больше не подчинялось ему безоговорочно, словно грозило вот-вот превратиться в нечто чуждое. В голове у него помутилось, только голос инстинкта, требующий не сдаваться без боя, звучал по-прежнему чисто. Смит пробивался вперед.

Город снова начал таять, его обитатели понемногу сливались с серой пустотой. Но призрачные деревья и трава не обрели от этого плоть — напротив, они стали еще более призрачными. Казалось, с каждым шагом Смит все больше удаляется от материального мира, оставляя позади все плотное, вещественное.

Действительность поблекла, выцвела почти совершенно, и даже город-мираж медленно таял, уступая место серому ничто. И Смит упрямо брел сквозь это серое ничто против течения, которое грозило стереть из реальности его самого, свести на нет.

Порой на какое-то время он переставал существовать, сливаясь с пустотой. Нет, он не терял сознания. Просто растворялся в полном, абсолютном счастье и совершенстве. Когда оно отступало, Смит продолжал бороться, чувствуя, как его тело медленно, неуклонно превращается в нечто иное, а во что — он по-прежнему не мог понять.

Так он шел целую вечность — сквозь бесконечную серость, сквозь вяжущее желе, сквозь тьму небытия, сквозь проблески почти нормального мира… Смит чувствовал, что идет не по прямой, а петляет и кружит и проходит по таким местам, для которых нет названия. Внутренний хронометр остановился. Смит ничего не видел и не слышал, ничего не чувствовал, ощущал только страшные усилия, которые приходилось прилагать всякий раз, чтобы переставить ногу. Это требовало такого напряжения, что он радовался провалам в небытие, когда переставал не только сознавать происходящее, но и существовать. Однако слепой инстинкт заставлял его идти вперед — упрямо, безостановочно.

Наконец провалы стали происходить очень часто, преображение эфемерного тела Смита почти завершилось, и лишь в краткие мгновения просветления он сознавал себя. А потом ни с того ни с сего напряжение вдруг пошло на спад. Мгновение тянулось и тянулось, а Смит по-прежнему знал, кто он такой, чувствовал, что он идет, преодолевая невидимое течение, и тащит за собой почти потерявшую сознание женщину-волчицу. Ясность этого осознания ошеломила его. Он не сразу понял, в чем дело, потом его осенило: его голова и плечи оказались над поверхностью вязкого потока. Он мог свободно дышать! Смит понятия не имел, что произошло, но он вырвался!

Серое ничто исчезло — вокруг простиралась равнина, тут и там виднелись низкорослые деревья и приземистые богатые дома с колоннами, не похожие ни на что из того, что ему доводилось видеть. Прямо впереди начиналась ложбина, окаймленная деревьями, и в ней, возле огромного валуна, стояла чуть косо каменная плита высотой в человеческий рост. На плите был высечен символ, не поддающийся описанию. Он не имел ничего общего с символами известных Смиту письменностей. Он был совершенно не похож на любые знаки, которые когда-либо использовали люди, трудно было поверить, что он вообще имеет отношение к письменности, что его могла начертать человеческая рука. И все же было в нем нечто знакомое, и Смит не стал гадать о том, что это за знак, — просто принял его как есть. Он чувствовал некое родство с ним.

Воздух между Смитом и вкопанной в землю плитой морщился и шел волнами. Потоки невидимого «студня» исходили оттуда, вздымаясь все выше по мере того, как удалялись от камня. Смит шел вперед, и радость переполняла его — теперь он знал разгадку. Чем ближе он подходил к камню, тем больше слабело сопротивление вязкого потока. Студенистые волны соскользнули с его плеч и стали опускаться ниже. Теперь Смит видел — желеобразное Нечто истекало из символа на каменной плите. И он направился туда. Он уже почти знал, что будет делать.

За спиной ахнули и часто задышали. Смит обернулся — волчица ошеломленно таращилась на него, словно только что очнулась; ее нагое тело белело сквозь полупрозрачную жижу. Она явно не помнила, что с ними произошло. В ее горящих зеленых глазах не было ни капли понимания, как у человека, бесцеремонно разбуженного среди ночи.