Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 57)

Она молчала, но вместо слов протянула вперед свои ладони и сложила их в мольбе. Глаз она так и не подняла. Он положил шкатулку ей на колени. И в эту минуту впервые ему пришло в голову, что ведь он еще ни разу не встретил ее взгляда. Ни разу она не подняла своих густых ресниц и не посмотрела ему прямо в глаза. Он ждал, что будет дальше.

Она разворачивала тряпицу быстрыми, изящными движениями своих белоснежных рук, украшенных розовыми ноготками. Увидев шкатулку, она некоторое время сидела неподвижно, не отрывая взгляда от украшенного витиеватой резьбой куска слоновой кости, стоившего уже как минимум одной жизни. И неподвижность ее была какой-то ненатуральной, похожей на состояние некоего транса. Ему показалось, будто она даже больше не дышит. Не дрожали ресницы, на запястьях не видно было бьющейся жилки пульса… Было нечто неописуемо отталкивающее в ее неподвижности, в том, как она сидела, уставившись на шкатулку, словно для нее не существовало больше ничего в мире, кроме этой резной вещицы.

Потом раздался такой глубокий вздох, воздух с таким шумом вышел через ее ноздри, что казалось, сама жизнь выходит, покидая это тело; вздох, который постепенно превратился в тонкое, трепещущее гудение, словно ветер прогудел в проводах. Такой звук не могло произвести ни одно человеческое существо.

Сам не понимая, что он делает, Смит мгновенно сделал прыжок. Мышцы его по собственной воле напряглись и разжались, как стальная пружина, в некоем животном инстинктивном страхе, отбросив его тело подальше от этого воющего на высокой ноте существа. Когда он опомнился, то стоял уже, пригнувшись, на полусогнутых в боевой стойке ногах шагах в десяти, с бластером наготове, но, когда он снова посмотрел на нее, волосы у него на голове встали дыбом. Слушая этот тонкий, высокий, дрожащий звук, исходящий от нее, он уже понял, что перед ним не человеческое существо.

Миг он стоял, изготовившись, напрягшись, словно пружина, чувствуя, как холодок страха бежит по его спине, пощипывая кожу, а в это время глаза его шарили в поисках причины охватившего их обоих безумия. Она все еще сидела в полной неподвижности, опустив глаза. Однако, несмотря на то что она даже ни разу не пошевельнулась, он безошибочно понял: его инстинкт оказался прав. Когда он впервые отстранился, увидев ее руку лежащей на своей, он, наверно, почувствовал — нет, она не человек. Теплая белая плоть, и благоухающие волосы, и эти соблазнительные округлости ее обворожительного тела, скрытого бархатом, — все это было лишь маскировкой, за которой пряталось… пряталось… он и сам не знал, что там пряталось, но вся ее красота лгала ему, а по спине его бегали мурашки животного страха перед неизведанным.

Она наконец встала. Как ребенка, прижав коробочку слоновой кости к своей высокой, прекрасной груди, она медленно двинулась вперед, и ресницы ее лежали, как два полумесяца, на ее изысканно накрашенных щеках. Он еще никогда не видел ее такой красивой или столь ужасно отталкивающей. Где-то в глубине души или какой-то глубинной частью своего мозга он понимал, что она уже постепенно сбрасывает с себя, как сбрасывают пальто, или плащ, или платье, все то человеческое, которым она до сих пор прикрывалась. Через мгновение она остановилась перед ним очень близко, так близко, что ствол его бластера, про который он и сам чуть не забыл, прижался к бархату, прикрывавшему ее тело, благоухание которого, словно густое облако, окутало его ноздри. Так стояли они всего мгновение, напряженное мгновение: она — с опущенными ресницами, прижимая к себе шкатулку, а он — напружинив мышцы, испытывая острое отвращение, с бластером, упершимся ей в бок, и с бесцветными прищуренными глазами. Весь дрожа, он ждал, что же за всем этим последует. За какую-то долю секунды перед тем, как ее веки поднялись, ему ужасно захотелось выбросить вперед руку и заслониться, чтобы не видеть их, захотелось бежать вон из этой комнаты и из этого дома, бежать и не останавливаться до тех пор, пока за его спиной не захлопнутся спасительные двери «Приюта астронавта». Но он не смог и пошевелиться. Ресницы ее затрепетали. И медленно, о, как медленно, веки ее поднялись.

Шок был настолько сильным, что он просто не поверил своим глазам, и тем не менее он навсегда запомнил все мельчайшие подробности картины, которая ясно открылась перед его взором, настолько ярким было то, что открылось ему в глазах Джудаи. Почти целую бесконечную минуту он и сам не понимал того, что видел. Слишком невероятным было зрелище для слабого человеческого рассудка. С бешено бьющимся сердцем он стоял без движения, глядя в это лицо, которое не может присниться даже в самом кошмарном сне.

Из-под ее длинных изогнутых ресниц на него смотрело… нет, вовсе не бездонный мрак, как он ожидал увидеть вначале. Там, за этими мягкими веками Джудаи, вообще не было никаких глаз. Он смотрел в два обрамленных ресницами миндалевидных провала, в которых клубился серый дым, даже нет, не клубился, а кипел, бушевал, носился, словно дым, поднимающийся от огней самого ада. И тогда он понял, что в этом белом и пышном женском теле, которое называет себя Джудаи, обитает нечто более зловещее, нежели может породить адское пламя. Как это могло оказаться в столь прелестном теле, ему было неведомо, но он знал наверняка, что настоящей Джудаи больше нет. Изучив этот безостановочно клубящийся мрак, он почувствовал, что отвращение наполнило все его существо. Он напрягся всем телом, он почувствовал непреодолимое желание взорвать эту оккупированную адом красоту, уничтожить ее навсегда… и не мог пошевелиться. Охваченный жесткой, ледяной рукой ужаса, он стоял и смотрел.

Она… нет, оно стояло прямо перед ним, слепо глядя на него. И он сознавал, что из его так называемых глаз что-то медленно истекает, что-то сочится из этих серых, дымных провалов. Дым, клубясь, заполнял комнату тонкими струйками и спиралями. Когда до Смита дошло, что происходит, к его горлу подступила тошнота и его охватил панический страх, поскольку запах этого дыма не имел ничего общего с дымом ароматических смол или даже дымом обыкновенного пламени. В нем вообще не было физически воспринимаемого запаха, но сама душа его содрогнулась от этого невыразимого зловония. Он обонял само зло, чувствовал его на вкус, воспринимал всеми другими органами чувств, которыми обладал в этой жизни. Несмотря на неосязаемость этой кружащейся субстанции, она теперь вздымалась волнами, которые становились все выше, накатывая из-под обрамленных ресницами век, из дыр, которые когда-то были глазами Джудаи. Однажды он уже смутно ощущал это, когда, покидая эту комнату прошлой ночью, он оглянулся назад и увидел в полумраке нечто вроде прозрачной вуали серого дыма, окутавшей фигуру этой женщины с белоснежной кожей. И это почему-то показалось ему неприятным. Даже тогда тот слабый намек на то, что явилось его взору теперь во всей своей красе (или безобразии?), бросил его в дрожь — о да, уже это можно было считать предостережением. Но теперь — теперь это вздымалось перед ним, открывая ему бездонные, жуткие глубины, сквозь которые он уже едва мог разглядеть бледную фигуру стоящего напротив существа. Серость, сумрачность сочилась сквозь его тело, его разум и его душу, заставляя Смита ощущать прикосновение всего самого безобразного, что только существует в мироздании. Это было неосязаемо, но тем не менее мерзко и грязно, куда более мерзко и грязно, чем он только мог вообразить. Эта мерзость и грязь обволакивали и покрывали не плоть его, а душу.

И сквозь эти вихри злобного мрака он вдруг увидел, как шевельнулись губы на лице Джудаи. И в обволакивающей все серости и мраке раздался голос, красивый, богатый, бархатистый голос, словно звучание натянутой золотой струны. Столь прекрасен был этот голос, голос Джудаи, что даже ужас, вложенный в ее слова, не смог вызвать неблагозвучие из гортани, в которой никогда не звучало ничего, кроме музыки.

— Теперь я готова взять тебя, Нордуэст Смит. Время пришло сбросить это тело, а вместе с ним и способы обольщений и облачиться в мужскую силу, прямоту и откровенность, чтобы я могла закончить то, зачем пришла. Это не продлится долго. Твоя сила и жизнестойкость будут нужны мне лишь до тех пор, пока я не подчиню… А потом я смогу пойти дальше в моей истинной форме, чтобы подчинить миры его власти.

Смит только глазами моргал. В речи ее была какая-то пауза, провал, где должно было прозвучать имя, но это была пауза не молчания или тишины. Губы ее продолжали двигаться, хотя и беззвучно, но воздух все-таки сотрясался от бессловесной модуляции, проникающей в мозг столь глубоко, что он ощутил невольный трепет — если только возможно ощущать трепет, когда произносится слово без звука.

Этот сладкозвучный, воркующий, журчащий голос шептал сквозь туман, который становился все гуще, и теперь он едва различал очертания фигуры, стоящей перед ним.

— Я так долго ждала тебя, Нордуэст Смит, человека с таким телом, как у тебя, с таким умом, как у тебя, именно такой человек должен служить мне, исполнять мою волю. Я беру тебя немедленно, от имени великого… Именем великого… приказываю тебе отказаться от твоего тела. Ну!