Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 14)

Вот так мы это и делали — выращивали женщин, как рассаду, для получения высоких урожаев красоты, которой мы питаемся.

Но любая пища со временем приедается. Водир удостоилась моего внимания по той простой причине, что в ней я заметил проблески качеств, почти невероятных для мингской девы, — они исчезли в процессе селекции. Ибо красота, как я уже говорил, пожирает все прочие качества. И вот, непонятно каким образом, у Водир сохранились и ум, и отвага. Они заметно снижают красоту этой девушки, однако послужат отличной приправой к сытной одинаковости ее подруг. Так я считал — пока не увидел тебя.

К своему удивлению, я вдруг понял, что очень давно не пробовал мужскую красоту. Она настолько редка, настолько отлична от красоты женской, что я почти забыл о ее существовании. А у тебя она есть, пусть и в грубой, некультивированной форме.

Для того я и провел сегодняшнюю экскурсию — чтобы подвергнуть испытанию это редкое качество, твою грубую, неотесанную красоту. Ошибись я относительно предполагаемых глубин твоего разума, ты давно отправился бы черным тварям на съедение, однако я в тебе не ошибся. Под черепаховым панцирем твоего самосохранения таятся глубинные силы, из которых произрастают корни мужской красоты. Пожалуй, я ее взращу, дам ей время усилиться, применю форсированные методы, в моем арсенале их много, и только потом — выпью. Думаю, это будет редкостное наслаждение…

Рокочущий голос затих. Алендар посмотрел Смиту в лицо. Смит вяло сопротивлялся, но его глаза, словно по своей собственной воле, соединились с пронзительным, сверхчеловеческим взглядом, напряженная бдительность бесследно растворилась, он замер, завороженный двумя ослепительными точками, сверкавшими в глубине темных, бездонных провалов.

Алмазный блеск расплывался, угасал, превращался в тускло мерцающие омуты. Прошла минута или век, и перед Смитом раскрылось черное зло, стихийное и безбрежное, как космический вакуум, головокружительная чернота, где таился безымянный ужас… Глубокая, бесконечно глубокая чернота клубилась, засасывала. Из этой огромной стихийной тьмы в его мозг заползали чуждые, омерзительные мысли… и он увидел страшную черную трясину, ту самую, где прежде беспомощно барахталась душа отважной Водир, и нечто сокрушительное, непреодолимое гнало его вниз, в кошмар наяву, с которым невозможно бороться.

Давление исчезло. Какой-то краткий момент он снова стоял над вязко колышущимся океаном, сжимая онемевшими пальцами рифленую рукоятку бластера, а затем темнота снова сомкнулась, только теперь это была другая темнота, в ней ощущалось нечто вроде нерешительности, сокрушительное давление заметно ослабло, с ним уже можно было бороться.

И он боролся, боролся с подступающим океаном кошмара, со скользкими, похожими на червей мыслями, прогрызавшими ходы в его сознании, с облаками тьмы, которые накатывали, рассеивались и снова накатывали. Эта отчаянная схватка, где не было ни звуков, ни движений, а только яростное сплетение своих мыслей с другими, чуждыми, и с первородной тьмой, откуда выползли эти мысли, продолжалась долго, целую вечность. Силы его кончались и давно бы иссякли, но иногда напор слабел и можно было передохнуть. И тогда он отчетливо ощущал незримое присутствие некой третьей силы, проникающей в узкий промежуток между черным, слепым давлением, толкавшим его вниз, и его собственными отчаянными попытками вырваться из мрака. И эта неведомая сила принимала на себя напор мрака, и тогда, в редкие моменты просветления, он снова стоял на головокружительно высоком обрыве, а внизу лениво перекатывались фосфоресцирующие волны. Он чувствовал, как пот струится по его лицу, и слышал бешеный стук собственного сердца, пересохшее горло с хрипом засасывало воздух, и он знал, что борется, борется разумом и душой, каждым атомом своего тела он борется с мраком, стремящимся его поглотить.

А затем он понял, что враждебная сила собралась для последнего, решительного натиска, и почувствовал неуверенность, отчаяние в этом натиске — и тут же его захлестнуло водоворотом мрака. Ослепший и оглохший, потерявший ориентацию, он утопал в кромешной тьме, бессильно барахтался в безымянной преисподней, а чуждые, омерзительные мысли скользкими червями копошились в его мозгу. Лишенный опоры и тела, он безнадежно погряз в слизистой трясине, намного более омерзительной, чем любая земная слизь, ибо эта слизь вышла из черных нечеловеческих душ в бесконечно далекие времена. И он вдруг понял, что черви, копошившиеся в его мозгу, постепенно обретают смысл. И тут некое знание неудержимым потоком затопило лишенный опоры мозг — знание настолько страшное, что мозг отвергал его, не воспринимая, но оно проникало в душу и в подсознание, и те жалко корчились в тщетных попытках не видеть, не слышать, не знать, забыть. Оно захлестывало и иссушало, насквозь пропитывало жуткой сущностью своего кошмара, и он чувствовал, как мозг его плавится в адском огне этого знания, плавится и перетекает по новым каналам в новые формы, превращается в тот же воплощенный кошмар…

И в этот самый момент, когда безумие уже овладевало им и его мозг находился на пороге полного уничтожения, что-то вдруг надломилось и липкая завеса мрака разошлась. Он стоял на дрожащих ногах над черным простором океана. Все вокруг плыло и качалось, но ведь это, благодарение Господу, были нормальные, осязаемые вещи. Наконец они замедлили свой круговорот и остановились, и он почувствовал под ногами благословенную прочность камня, ноги его перестали дрожать, обрели прежнюю упругую силу, а мозг очистился и стал прежним.

И тут сквозь туман слабости, все еще застилавшей ему глаза, он услышал яростные крики «Убей!… Убей!» и увидел, как Алендар отчаянно цепляется за парапет. Контуры его фигуры казались размытыми и неопределенными, а чуть дальше стояла Водир, глаза ее сверкали, широко распахнутый, искаженный ненавистью рот зашелся диким, звериным воем:

— У-у-бе-ей!

Сама собой, без команды и принуждения, его рука вскинула оружие, яркая вспышка высветила перекошенное лицо Водир, голубой клинок вошел в грудь Алендара, послышалось громкое, отвратительное шипение сгорающей плоти.

Смит зажмурился, потряс головой, снова открыл глаза и ошеломленно уставился на невероятную, невозможную картину. Согласно всем законам природы, человек с прожженными легкими должен был лежать сейчас на полу, истекая кровью, а вместо этого… Господи, да что же это такое? Темная фигура продолжала цепляться за парапет, из ее груди вырывались бесформенные сгустки чего-то темного, липкого, гнусного. Это была слизь, похожая на безымянную субстанцию, колыхавшуюся внизу, под обрывом. Человеческая фигура расплывалась, оседая на пол черной, медленно растекавшейся лужей.

Вскоре тело Алендара полностью превратилось в груду густой, вязкой слизи; омерзительно живая, она дрожала и колыхалась, словно пытаясь придать себе отдаленное подобие человеческой формы. Оставив тщетные попытки, слизь затихла, разлилась большой гладкой лужей, подползла к парапету, просочилась между столбиками и начала медленно стекать вниз, в свой первородный океан. Через несколько минут на каменных плитах не осталось ни слизи, ни даже пятен на том месте, где она лежала, — ничего.

Смит судорожно хватал воздух ртом — он только теперь сообразил, что все это время стоял, затаив дыхание; Водир боком привалилась к стене, у нее подкашивались ноги. Смит собрал последние остатки сил, сделал четыре очень трудных шага и поддержал девушку за локти.

— Водир! Водир! — Его голос срывался. — Водир, что тут произошло? Все это было наяву или мне приснилось? Нам ничто не угрожает? И ты… ты в порядке?

Длинные ресницы медленно поднялись, он увидел в черных, огромных глазах тень знания, почерпнутого в смутно знакомой ему трясине, тень, которую не сотрет уже ничто, кроме смерти. Водир буквально пропиталась этим знанием; Смит непроизвольно отшатнулся, и Водир начала падать, но затем удержала равновесие, выпрямилась и взглянула на него в упор. Нечеловеческая бесстрастность этого взгляда потрясла Смита не меньше, чем недавнее жуткое зрелище, и все же он заметил в черной бездне некий проблеск, напоминавший о той, прежней Водир. И тут же уверился в своей правоте, когда она произнесла далеким, бесцветным голосом:

— В порядке?… Нет, землянин, мне никогда уже не быть прежней. Слишком глубоко я спустилась в преисподнюю, слишком долго там пробыла. Он подверг меня пытке даже более страшной, чем хотел, ибо во мне сохранилось много человеческого, чтобы понимать, чем я стала, — и страдать, понимая это… Теперь он ушел, вернулся в слизь, породившую его. Ведь я была частью этого чудовища, я слилась с ним во мраке его души — и я знаю. Миллионы лет я впитывала знания из темных, колышущихся океанов… Я была им, и он был мной, и теперь, когда его нет, я тоже умру. Но сначала я выведу тебя отсюда — если сумею, ибо это я заманила тебя сюда. Если только вспомню, если только найду дорогу…

Водир повернулась и шагнула, пошатываясь, к тускло освещенному зеву арки. Смит бросился следом, поддержал ее левой, свободной от оружия рукой, но она вздрогнула и отшатнулась.

— Нет-нет… невыносимо… прикосновение чистой человеческой плоти… это мешает вспомнить… я не могу заглянуть в