Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 13)

У них были поразительные лица — яркие, ослепительно прекрасные и абсолютно бездушные. На лице Водир, прежней Водир, отражались самые разнообразные чувства — страх и боль, мужественная решимость и раскаяние, здесь же Смит видел безупречную физическую красоту — и не более.

Сказочная, похожая на сон галерея осталась позади, серебряные ворота услужливо распахнулись, за короткой, полого уходившей вниз лестницей открылся еще один тускло освещенный коридор; по его левой стороне тянулся ряд черных занавесок.

— Наиболее ценные жемчужины, — сказал Алендар, останавливаясь перед одной из занавесок, — хранятся отдельно, поштучно. Вот, например… — Он раздвинул тяжелые складки.

Свет, брызнувший из зарешеченного окошка, нарисовал на противоположной стене четкий геометрический узор; не дожидаясь приглашения, Смит шагнул вперед.

Он увидел комнату, задрапированную темно-лиловым бархатом. У дальней стены, прямо напротив окошка, стоял диван, а на диване… Сердце Смита бешено заколотилось. На диване мирно спала женщина. И если девушки в галерее казались богинями, то красота этой женщины далеко превосходила самые смелые порождения человеческой фантазии; даже во сне ее безмятежное, белое, как алебастр, лицо излучало почти осязаемый поток гипнотического очарования. Смит боялся вздохнуть, боялся пошевелиться, он начисто забыл о своем смертельно опасном положении…

— Проснись, — прогудел сзади голос Алендара.

Длинные пушистые ресницы задрожали и поднялись, прекрасное лицо озарилось внутренним светом. Женщина села, потом тем же длинным текучим движением встала и улыбнулась. Смит едва не зажмурился от этой слепящей улыбки. Затем она прижала правую ладонь ко лбу и согнулась в глубоком, почтительном поклоне.

Алендар опустил занавеску, пронзил Смита холодным блеском нечеловеческих глаз и улыбнулся.

— Пошли.

Они миновали три занавески и остановились у четвертой. Рука Алендара откинула черную, как первородный грех, материю, и Смит задохнулся. Стоя на цыпочках, девушка изгибалась в каком-то медленном экзотическом танце; ее красота, изящество каждого ее движения завораживали, притягивали как магнитом.

Потрясенный Смит намертво вцепился в прутья решетки, голова его пошла кругом. Это изумительное, непостижимое тело вызывало у него бешеную, безнадежную жажду, он мог бы держать его в руках годами, столетиями, никогда не пресыщаясь, стремясь ко все большему и большему, невозможному для плоти удовлетворению. Красота этой девушки разожгла в его душе желание, несравненно большее всех плотских желаний. Больше, чем телом девушки, он хотел обладать ее нематериальным — и непреодолимым — очарованием; это безумное, неосуществимое желание сотрясало его с головы до ног, сжигало адским огнем. Не в силах вынести пытку красотой, он разжал пальцы и отшатнулся.

Алендар коротко рассмеялся и опустил занавеску.

— Пошли. — В рокочущем голосе звучала снисходительная насмешка.

Путь оказался долгим; миновав бессчетное число дверей, Алендар остановился наконец перед занавеской, еле сдерживавшей рвущееся изнутри сияние.

— Здесь, — сказал он, — у меня один из образцов чистой, незамутненной красоты, почти сбросившей оковы плоти. Смотри.

На этот раз Смиту хватило одного взгляда. Его рассудок дрогнул и помутился под напором волн, неудержимо накатывавших сквозь зарешеченное окно. Одно, всего лишь одно мгновение созерцал он саму воплощенную Красоту, и этого хватило, чтобы разорвать его душу в клочья, вывернуть наизнанку. А затем он закрыл глаза рукой, словно спасаясь от ослепительного сияния солнца, и бросился во мрак, жалко, нечленораздельно всхлипывая.

Занавеска опустилась. Смит стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался успокоить бешено бьющееся сердце, дыхание вырывалось из его груди хриплыми, судорожными толчками. Глаза Алендара горели зеленым фосфорическим огнем, на мрачном лице лежал смутный отблеск непонятной, но устрашающей жажды.

— Придется прервать этот эксперимент, ты, того и гляди, с ума сойдешь. Тебе и этого-то раза почти хватило, так что же будет дальше? А ведь у меня с тобой связаны некоторые планы… И все-таки, землянин, мне очень интересно — ты хоть начинаешь понимать, зачем все это делается?

Зеленое свечение померкло; Смит передернул плечами, стряхивая зябкое ощущение близкой опасности, и перехватил рукоятку бластера. Привычная шершавость рифленого металла влила в него новые силы, но одновременно напомнила о близящейся развязке. Человек, получивший доступ к сокровеннейшим тайнам Минга, не может надеяться на пощаду. Скоро Алендару надоест эта непонятная беседа, и тогда — смерть. Странная, чудовищная смерть. А если умирать, так лучше не в одиночку — и шанс на это есть, не нужно только расслабляться, нельзя, чтобы решительный момент застал тебя врасплох. Один, только один взмах клинком яростного голубого пламени… Господи, я ведь прошу тебя совсем о немногом…

— У тебя в глазах смерть, — улыбнулся Алендар. — Неужели, землянин, в твоем мозгу нет места ни для чего, кроме убийств и сражений? Неужели в нем нет даже элементарного любопытства? Ты хотя бы задумывался, для чего я показал тебе все это? Да, ты умрешь, но без мучений, скорее даже приятным образом. И что такое, в сущности, смерть, ведь она неизбежна, остаются только два вопроса — «как» и «когда». Так вот, послушай: по некоторым причинам я хочу взломать животный панцирь самосохранения, в котором замкнут твой мозг. Дай мне заглянуть в тебя поглубже — если только в тебе есть глубина. В таком случае твоя смерть будет полезной — и приятной. А иначе… иначе черные твари хоть слегка утешат свой вечный голод. Твоя плоть напитает их — так же как сладчайший из напитков питает меня. Подумай.

Глаза Смита сузились. Сладчайший из напитков… «Опасность, опасность!» — тревожно звенело в его голове, он знал, звериным чутьем ощущал, насколько опасно открывать мозг перед острым взглядом Алендара…

— Пошли, — сказал Алендар, и они последовали за ним — напряженный, как струна, Смит и Водир, все так же погруженная в созерцание запредельной, неведомой тьмы.

Коридор плавно превратился в широкий сводчатый проход, затем дальняя его стена исчезла, будто испарилась, и они оказались в открытой галерее, над черной, тяжело колышущейся массой воды. Смит поперхнулся изумленным восклицанием — только что они находились глубоко под землей, бродили по низким, выбитым в камне тоннелям, и вдруг не успели и глазом моргнуть, как перенеслись на берег огромного необозримого океана.

Далеко внизу перекатывались темные волны, время от времени их гребни озарялись тусклой, словно неуверенной фосфоресценцией. Тяжелые валы вздымались так медленно, что Смит даже не был уверен, что это — вода, а не черная вязкая слизь.

Алендар молча смотрел на призрачные, вспыхивающие светом волны. Огромная, почти неразличимая во мраке тварь пробила маслянистую поверхность, чтобы тут же с тяжелым плеском снова исчезнуть в бездонной пучине; по воде, точнее, по тому, что казалось водой, медленно разошлись круги.

— Так вот, — Алендар говорил, не отрывая глаз от кошмарного, словно увиденного в страшном сне океана. — Жизнь очень стара. Есть много рас, несравненно более древних, чем человечество. Например — моя. Жизнь возникла в черной слизи океанских пучин и поднималась к свету по многим бесконечно разнообразным путям. Некоторые расы достигли зрелости и обрели глубокие познания еще в те незапамятные времена, когда ваши предки беззаботно цеплялись хвостами за сучья тропических деревьев.

И многие столетия — по вашему, человеческому счету — Алендар жил в этом замке, жил и взращивал красоту. Позднее он начал продавать наименее совершенных красавиц, возможно — затем, чтобы намекнуть людям на непостижимую для них истину. Ты начинаешь понимать? Моя раса находится в отдаленном родстве с теми, кто питается человеческой кровью, и в более близком — с теми, кто пьет не кровь, а жизненную энергию. Мои вкусы еще более утонченные. Я пью красоту. Я питаюсь красотой. Да, да, питаюсь, в самом буквальном смысле этого слова.

Красота не менее материальна, чем кровь, — в некотором смысле. Это отдельная, отличная от других субстанция, содержащаяся в плоти мужчин и женщин, — или, если хочешь, не субстанция, а сила. Ты, вероятно, заметил некую пустоту в самых совершенных земных красавицах — мощь красоты подавляет все прочие силы, высасывает все соки из интеллекта, совести и доброты.

В самом начале — в здешнем, нашем начале, ведь к моменту зарождения этого мира моя раса была уже древней и мудрой, ее семена занесены на Венеру с другой, далекой планеты, — мы пробудились от долгой спячки, покинули первородную слизь и стали питаться красотой, внутренне присущей человеку даже в те далекие годы его пещерной дикости. Но это была жалкая красота, скудная пища, а потому мы изучили вашу расу, определили наиболее подходящий для селекции материал, воздвигли эту твердыню и посвятили все свои силы доведению человеческой красоты до крайних пределов.

Постепенно мы добились того, что из множества разнообразных пород осталась одна, наиболее удачная, — вы, какие вы есть сейчас. Мы взрастили наивысший для вашей расы тип красоты — а то, что хранится у меня, в этом замке, можно назвать чистым селекционным материалом. К сожалению, я не могу показать тебе, что мы сделали в других мирах, работая с другими, бесконечно непохожими на вас расами…