Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 135)

— Вам лучше уйти, — произнес он.

Гаррис поднял на него изумленный взгляд. Профессор снова начал быстро и сбивчиво мерить шагами комнату. Не оглядываясь на собеседника, он добавил:

— Я все решил — этому необходимо положить конец.

Гаррис встал.

— Послушайте, — начал он, — скажите мне вот что: почему вы так убеждены в собственной правоте? Вы станете отрицать, что практически все ваши домыслы ни на чем не основаны? Между тем из разговора с Дейрдре я понял, что она придерживается совершенно противоположной точки зрения. Какие существенные доводы вы можете привести?

Мальцер снял очки и стал тщательно, не торопясь, массировать нос. Ему явно не хотелось отвечать, но он сделал над собой усилие, и в его голосе прозвучала неожиданная настойчивость.

— Доводы есть, — сказал он. — Но вы им не поверите. И никто не поверит.

— Я попытаюсь.

— В это невозможно поверить, — покачал головой Мальцер. — Никогда еще два человека не оказывались в столь тесных отношениях, как мы с Дейрдре. Я помогал ей вернуться из абсолютного… небытия. Я узнал ее раньше, чем она обрела голос и слух. При первом нашем контакте она была не чем иным, как обезумевшим мозгом, психически расстроенным от страха пережитых событий и будущей неизвестности. Она в буквальном смысле возродилась, выйдя из этого состояния, и мне приходилось направлять каждый ее шаг. Я знал ее мысли еще до того, как они приходили ей в голову. И когда находишься в таком тесном контакте с другим разумом, общность остается надолго.

Он снова надел очки и посмотрел на Гарриса. Из-за линз глаза ученого казались огромными.

— Дейрдре обеспокоена, — продолжил Мальцер. — Я знаю. Можете мне не верить, но я, если хотите, это чувствую. Повторяю, что я настолько приблизился к самым истокам ее мышления, что не могу ошибаться. Вам, наверное, пока не заметно — пожалуй, и ей самой тоже. Но беспокойство есть, я ощущаю его в общении с ней. И мне бы не хотелось, чтобы оно вышло на уровень сознания, тем более что до этого уже недалеко. Я положу этому конец, пока не стало слишком поздно.

Гаррис промолчал. Он не знал, как реагировать на сообщение профессора, поэтому пока воздержался от возражений и только спросил:

— Каким образом?

— Пока не выбрал. Но это надо сделать до того, как она вернется. Мне необходимо переговорить с ней наедине.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — спокойно заметил Гаррис. — Все это выглядит надуманно, к тому же вы вряд ли сможете ее переубедить.

Мальцер взглянул на него исподлобья.

— Смогу, — странным голосом ответил он и поспешно продолжил: — С нее вполне довольно, она и так почти человек. Она может прожить, как многие другие, и без актерства. Может быть, сегодняшнее выступление уже отобьет у нее охоту. Я попытаюсь доказать ей, что его вполне достаточно. Если она уйдет в тень, ей не суждено будет узнать, какой жестокой подчас бывает публика, и тогда глубокое… разочарование, смущение или что там еще — останутся неведомы Дейрдре. Так надо. Она слишком непрочна, чтобы выдержать подобное. — Мальцер с резким шлепком сомкнул ладони. — Я обязан помешать ей — для ее же собственной пользы! — выкрикнул он, повернувшись к Гаррису и взглянув ему прямо в глаза. — Так вы уходите?

Никогда в жизни Гаррис не прерывал разговора с большей неохотой. Ему даже на миг захотелось возразить: «Нет, не уйду», но что-то подсказывало ему, что Мальцер по-своему прав. Дело касалось только Дейрдре и ее создателя; оно представлялось Гаррису кульминацией их годичной близости, так же как в браке супруги рано или поздно должны признать главенство за кем-то одним. Он решил по возможности не мешать выяснению отношений. Может быть, весь год они исподволь шли к этому разговору, из которого один из них выйдет победителем. После долгих перегрузок непонятно было, на чьей же стороне перевес, и вполне может оказаться, что психическое здоровье их обоих зависит от исхода этой стычки. Впрочем, поскольку участники невероятной дуэли больше переживают не за собственное благополучие, а тревожатся за партнера, Гаррис понял, что должен предоставить им решать этот вопрос один на один.

Он уже вышел на улицу и остановил такси, когда до него наконец дошел смысл сказанного Мальцером. «Смогу», — заявил тот каким-то необычным тоном, имея в виду свое влияние на Дейрдре.

Гарриса прошиб озноб. Мальцер собрал ее — разумеется, он сможет при желании ей помешать. Неужели в этом гибком золотистом механизме где-то имеется выключатель, парализующий Дейрдре по воле конструктора? Неужели она узница собственного тела? Ему подумалось, что ни разу за всю историю человечества ничье тело не оправдывало названия тюрьмы духа лучше, чем то, в котором сейчас обитает разум Дейрдре. Мальцеру остается только щелкнуть тумблером, чтобы ее выключить — не обязательно буквально. Например, он может прекратить подачу питания к ее мозгу. Впрочем, Гаррис и мысли не допускал, что профессор так поступит — он же не сумасшедший, он не станет губить собственный замысел. Его решимость проистекает только из заботы о Дейрдре, и он никогда не дойдет до того, что станет оберегать ее, заключив в темницу ее собственной черепной коробки.

На мгновение Гаррис заколебался у края тротуара, раздумывая, не вернуться ли. Но что он может сделать? Даже если допустить, что Мальцер прибегнет к чему-то подобному, как можно помешать ему, изобретателю? Впрочем, Гаррис был уверен, что Мальцер не посмеет.

Нахмурившись, он неторопливо уселся в такси. Завтра надо будет встретиться с ними обоими.

Но он не смог. Его без конца одолевали восторженными откликами по поводу вчерашнего представления, а нужного звонка все не было. День тянулся невыносимо медленно. К вечеру Гаррис не выдержал и сам позвонил Мальцеру.

Ему ответила Дейрдре, и впервые Гаррис увидел лишь ровную маску вместо знакомых черт. Безликая и непроницаемая, смотрела она на него с экрана.

— Все нормально? — неуверенно поинтересовался он.

— Разумеется, — произнесла она с металлическим призвуком в голосе, словно обдумывала в тот момент нечто важное и не заботилась о произношении. — Вчера мы долго беседовали с Мальцером, если ты об этом спрашиваешь. Ты знаешь его мнение. Но мы пока не договорились окончательно.

От ее железной непоколебимости Гарриса передернуло. Невозможно было ничего понять ни по ее лицу, ни по голосу: на все нашлась своя маска.

— Каковы твои планы? — спросил он.

— В точности те, что я наметила, — бесстрастно произнесла она.

Чувствуя, что почва уходит из-под ног, Гаррис уцепился за практический аспект:

— То есть мне пора заняться организацией концертов?

Она грациозно покачала головой:

— Пока не надо. Ты сегодня уже получил отзывы — я им все же… понравилась.

Она явно поскромничала, зато в ее голосе появилась теплота. Впрочем, озабоченности в нем тоже хватало.

— Я собираюсь выдержать паузу после первого выступления, — продолжила Дейрдре. — Недельки на две. Джон, помнишь, я говорила, что у меня есть дачный домик в Джерси? Сегодня я еду туда. Там только прислуга — отдохну от всех, даже от Мальцера. И от тебя. Мне нужно о многом поразмыслить. Мальцер согласился отложить обсуждение, пока мы оба не обдумаем все как следует. Ему тоже необходим отдых. Джон, мы увидимся, как только я вернусь. Ты не против?

Не дождавшись его кивка, она отсоединилась, и его робкое возражение так и осталось непроизнесенным. Гаррис остался сидеть, уставившись на пустой экран.

Две следующие недели, по истечении которых Мальцер снова ему позвонил, показались Гаррису самыми длинными в жизни. Он успел о многом передумать, особенно о последнем разговоре с Дейрдре. Гаррис решил, что в ее голосе все же сквозило затаенное беспокойство, о котором предупреждал Мальцер, — не озабоченность, а, скорее, погруженность в себя. Дейрдре занимала некая мысль, которой она не хотела — или же не могла? — поделиться даже с близкими друзьями. Гаррис стал опасаться, что, если ее рассудок действительно так нестабилен, как уверяет профессор, никто не может гарантировать, что она не тронулась умом, ведь внешние проявления Дейрдре так скудны — по ним ничего нельзя утверждать наверняка.

Больше всего его беспокоило, как смена обстановки скажется на ее недостаточно опробованном теле и наново переученном разуме. Если Мальцер не ошибается, при следующей встрече уже будут заметны признаки обесчеловечивания. Гаррис гнал такие мысли.

Профессор сообщил ему о ее возвращении по телесвязи. Выглядел он хуже некуда — кажется, все это время он вовсе не отдыхал. От него остались кожа да кости, а расплывающиеся за толстыми линзами глаза лихорадочно блестели. Но несмотря на неважный вид, Мальцер казался на удивление спокойным. Гаррис подумал, что тот, вероятно, принял какое-то решение; впрочем, оно не избавило профессора ни от дрожания рук, ни от нервного тика, уродливо перекашивавшего лицо.

— Приезжайте, — без предисловий пригласил он Гарриса. — Она будет здесь через полчаса.

И, не дождавшись ответа, Мальцер отключился.

Когда Гаррис вошел, Мальцер стоял у окна, глядя на улицу и стараясь унять дрожь в руках, стискивавших подоконник.

— Я не смог ее переубедить, — без всякого выражения произнес профессор, словно продолжая начатый разговор.

Гаррис представил, как за истекшие две недели мысли Мальцера не сходили с накатанной колеи, пока, наконец, любое слово не превратилось для него в пустой звук.