Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 134)

Вероятно, большинство сначала приняло ее за чудо робототехники, подвешенное на проволочках, невидимых на фоне бархата. За обычную женщину, облаченную в металл, она сойти не могла из-за своей чрезвычайной стройности. Возможно, она сама нарочно не спешила развеять это заблуждение и спокойно покачивалась — непроницаемо безликая, скрытая маской, невероятно тонкая. Ее платье ниспадало вниз безупречными складками наподобие греческой хламиды, хотя незнакомка не имела с Грецией ничего общего. Золотой шлем с забралом и кольчужное платье наталкивали на неуместное сравнение с рыцарями, вызывая тем самым размышления о внешней простоте Средневековья, скрывающей внутреннее богатство. Впрочем, этого было явно недостаточно, чтобы зрители приняли незнакомку за женщину в латах: даже миниатюрной святой Жанне было далеко до столь исключительной стройности. И рыцарский дух в ее облике, и ее изящество принадлежали, скорее, некоему неизвестному миру.

Фигура шевельнулась, и по залу прошел удивленный гул. Затем все опять стихло. Никогда еще в этом зале зрители не смотрели на сцену с таким напряжением. Даже те, кто поначалу принял незнакомку за манекен, казалось, предвкушали грандиозное разоблачение иллюзии.

Вот она снова заколебалась и стала медленно спускаться по лестнице — с грацией, лишь ненамного превосходящей привычную, человеческую. Она изгибалась все заметнее и, достигнув пола сцены, уже танцевала. Такого танца никто до нее ни разу не исполнял. Медленные, текучие, томные движения были недоступны человеческому телу, ограниченному суставами. (Гаррису вспомнилось, как он боялся, что Дейрдре окажется роботом на шарнирах. Но рядом с ней любой человек сам выглядел механической куклой.) Па, исполняемые в неспешном ритме, казались не более чем импровизацией, но Гаррис-то знал, сколько на них потрачено часов раздумий и репетиций, сколько утомительного труда по заучиванию непривычных новых приемов — чтобы изгнать прежние шаблоны и добиться послушания металлического тела.

Ступая по ковру, она плела на черном бархатистом фоне змеистый лабиринт танца, будто нехотя, но настолько завораживающе, что сама атмосфера казалась пронизанной ритмическим узором, в то время как ее длинные конусообразные конечности словно размножились, и их отпечатки, застывшие в воздухе, постепенно таяли по мере ее движений. Гаррис понял, что она хочет охватить всю сцену, полностью покрыть темный фон продуманными танцевальными позами и внушить аудитории впечатление, что она пребывает везде одновременно. Задумав оставить у зрителей ощущение одного общего двигательного рисунка, она стремительно перемещалась, и ее фантомные копии сильно отставали от нее.

Потом вслед за ней полилась музыка — замысловатые модуляции, подобные сияющим гирляндам ее телодвижений. Это не оркестр играл — она сама напевала что-то без слов, проникновенно и нежно, плавно прокладывая себе извилистую дорожку по бархату сцены. Незнакомка пела удивительно громко, хотя явно не в микрофон — это чувствовалось безошибочно. Только сейчас, услышав ее, люди понимали, сколько неуловимых искажений и скачков тона бывает в обычной музыке. Эта же казалась абсолютно беспримесной и точной, будто образец истинной чистоты, ранее неслыханной.

Публика сидела, затаив дыхание. Возможно, люди уже начали строить предположения, кто это перед ними выступает, но, скорее всего, большинство из них полагали, что танцовщица на сцене — хитроумно сработанная марионетка, подвешенная на невидимых проволочках. Пока что ее невозможно было принять за живую женщину: человек не в состоянии так петь и танцевать.

Наконец в медленном ритме наметились признаки завершения, танец приближался к финалу. Дейрдре закончила выступление так же невероятно, как и танцевала; ей не хотелось, чтобы номер прерывали аплодисментами, и она, как и прежде, всецело владела вниманием публики. Подразумевалось, что и робот может танцевать, но ему вряд ли будут хлопать. Если зрители решили, что невидимые механики руководят каждым ее шагом, то овация будет предназначена именно тем, кто вот-вот выйдет на поклон из-за кулис. Но публика подчинилась ей и притихла, ожидая продолжения чуда. Атмосфера в зале становилась все напряженнее.

Танец закончился там же, где и начался. Дейрдре медленно, почти небрежно, взошла по черным ступеням, безупречно изгибаясь в такт безупречной музыке. Оказавшись наверху, она повернулась лицом к зрителям и на мгновение застыла, похожая на стальную конструкцию, оставленную нерадивым механиком без движения.

И вдруг неподвижная статуя рассмеялась — негромко, но от всей души. Она запрокинула голову, раскачиваясь и вздрагивая всем телом. Смех, словно музыка, прокатился по залу и, нарастая, заполнил пространство театра до самого купола. Он достигал каждого зрителя в отдельности, создавая иллюзию интимности, будто женщина смеялась лично для него. Теперь уже никто не сомневался, что на сцене — настоящая женщина. Ее фигура источала почти осязаемое человеческое тепло. Те, кому ранее доводилось слышать этот смех, должны были оставить все сомнения. Но прежде чем они полностью осознали, кто перед ними, ее смех плавно перешел в пение, на которое не способен ни один человеческий голос. Она принялась мурлыкать мелодию, знакомую каждому присутствующему в зале, и вскоре дополнила ее словами. Чистым, легким и нежным голосом Дейрдре пела: «Желтая райская роза в сердце моем цветет…»

Это была ее песня. Дейрдре исполняла ее по телевидению за месяц до пожара в театре… за месяц до гибели. Незатейливая мелодия сразу пришлась по вкусу всей стране: людям нравятся такие незамысловатые вещицы. В ней была искренность, зато напрочь отсутствовал тот налет вульгарности, который обрекает на забвение многие ранее нашумевшие хиты. Никто не мог сравниться с Дейрдре в исполнении этого шлягера. Его так прочно ассоциировали с ней, что, когда после трагедии артисты решили возродить песню в память о погибшей и потерпели полное фиаско в попытке сымитировать своеобразие ее интерпретации, хит умер сам собой из-за невозможности достойного исполнения. Отныне любой, напевающий эту мелодию, с грустью вспоминал именно о Дейрдре как о чем-то прекрасном и навеки утраченном.

Но сейчас песня не казалась печальной. Если и нашелся зритель, до сих пор недоумевающий, кто бы мог сообщать движение этому гибкому металлическому телу, то теперь и он отбросил всякие сомнения: и песня, и голос принадлежали только Дейрдре, а чудная грация присущих ей одной поз дополняла эту уверенность, словно перед публикой возникло хорошо знакомое лицо.

Дейрдре не успела допеть музыкальную строку, как аудитория уже узнала исполнительницу и не дала ей продолжить. Гул, прервавший пение, был более красноречивой наградой, чем вежливое внимание. Сначала по залу пронесся шепоток недоверия, затем — долгий вздох удивления, почему-то напомнивший Гаррису ахи на дневном сеансе при появлении на экране легендарного Валентино[12], умершего больше столетия назад. Но этот вздох не был похож на мимолетное изумление. Многократно возросшее напряжение проявилось в неясном шуме, отдельных восклицаниях, робких попытках аплодировать и, наконец, вылилось во всепоглощающую овацию, сотрясшую зал театра. Изображение на экране дрогнуло и зарябило от напора аплодисментов.

Умолкшая Дейрдре стояла на сцене, объятая ревом зала, и реверансами благодарила публику, заметно вздрагивая от нахлынувших на нее чувств. Гаррис не мог отделаться от впечатления, что она лучисто улыбается, а по ее щекам текут слезы. В тот миг, когда Мальцер потянулся к выключателю, ему даже показалось, что Дейрдре посылает зрителям воздушные поцелуи характерным для знаменитых актрис жестом. Отсвечивающими золотом руками она касалась безликой маски и осыпала публику приветами, хотя никто так и не разглядел ее губ.

— Ну что? — торжествующе спросил Гаррис.

Мальцер нервно потряс головой. Очки ерзали у него на носу, и вместе с ними перемещались искаженные линзами глаза.

— Глупости — разумеется, они хлопали, — накинулся он на Гарриса. — Я должен был предугадать, что они поддадутся впечатлению. Но это ничего не доказывает. Да, она сумела их поразить — допустим, — но их аплодисменты предназначались в той же мере им самим, что и ей. Эйфория, признательность за то, что они побывали на таком историческом концерте, — в общем, массовая истерия. Только теперь начнется настоящее испытание, и этот концерт тут ни при чем. Слухи о ее возвращении вызовут нездоровое любопытство; люди будут смеяться над ее желанием казаться живой. Будут, уверяю вас — всегда найдутся такие. Новизна скоро пройдет, а человечность в ней будет меж тем идти на убыль из-за отсутствия обычных физических стимулов…

Гаррис вдруг с неудовольствием вспомнил об отложенном на потом моменте в разговоре с Дейрдре. Что-то в ее речи показалось ему чужим… Неужели Мальцер прав? Неужели обесчеловечивание уже началось? Или причина гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд? Все же ей пришлось испытать то, что недоступно разуму обычного человека, и душевные раны еще не полностью зарубцевались. Возможно ли, чтобы через металлическое тело в ее мозг проникло нечто инородное, чему человеческий мозг никогда не найдет объяснения? Они помолчали. Затем Мальцер поднялся и в угрюмой прострации застыл над Гаррисом.