Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 132)

— Я знаю. Я волнуюсь за него, Джон. Он столько работал ради меня. У него депрессия — скорее всего, от переутомления. И я знаю, о чем он думает: он боится, что все остальные увидят во мне то же, что и он, — машину из металла. Он достиг того, что никому до него еще не удавалось: он ведь почти что Господь Бог. — В ее тоне промелькнула игривость. — Думаю, для Бога мы все — не более чем скопище клеток и корпускул. Но Мальцеру недостает божественной беспристрастности.

— Конечно, он видит тебя иначе, чем я, — с трудом подбирая слова, начал Гаррис. — Может быть, ты согласишься… отложить на время свой дебют — чтобы дать ему передышку? Вы с ним чуть ли не срослись. Ты не представляешь, как мало его отделяет сейчас от полного упадка сил. Я был просто в ужасе, когда увидел его.

— Нет, — покачала Дейрдре золотистой головой, — может, он и недалек от срыва, но лучшее лекарство от этого — действие. Он считает, что мне нужно удалиться от мира, не показываться на людях. Навсегда, Джон. Он запретил бы видеться со мной кому бы то ни было, кроме горстки старых приятелей, которые еще помнят меня прежней, — то есть тех, кто, по его мнению, сочувствует мне.

Она расхохоталась. Этот всплеск веселья в сочетании с лишенным выражения гладким лицом выглядел более чем странно. Гарриса вновь охватил приступ паники при мысли, какова должна быть реакция неподготовленной публики на такой смех.

— Я не нуждаюсь в сочувствии, — возразила Дейрдре на его невысказанные сомнения. — И со стороны Мальцера жестоко держать меня взаперти. Я знаю, сколько ему пришлось работать. Он сам довел себя до ручки. Но все труды окажутся напрасны, если я буду скрываться от мира. Ты не представляешь, Джон, какая прорва таланта и мастерства в меня вложена! Ведь с самого начала мы старались воссоздать утраченное и этим доказать, что ни красота, ни дарование не обречены на гибель со смертью тела. Наши усилия послужат не только мне одной, мало ли происходит с людьми травм, прежде несовместимых с жизнью. Отныне им больше не придется из-за этого страдать. Мальцер сделал человечеству и мне лично бесценный подарок. Джон, он истинный гуманист, как большинство великих. Он бы никогда не обрек себя на целый год каторжной работы, если бы она касалась всего лишь одного человека. Нет, он видел за моей спиной тысячи таких же обреченных, и я не позволю ему погубить результаты своего труда из-за того, что ему боязно выставлять их на всеобщее обозрение. Все величие его победы обратится в ничто, если я не сделаю решительного шага. Мне кажется, что, если я соглашусь на бездействие, его ждет еще худший и окончательный крах, чем если моя попытка потерпит неудачу.

Гаррис сидел молча: ему нечего было возразить. Он надеялся, что она не прочла на его лице мимолетный укол щемящей ревности, и ему пришлось снова напомнить себе, что необходимость связала этих двух людей узами более тесными, чем даже брак. Любая его реакция будет не менее предвзятой, чем у Мальцера, — и по тем же самым, и по совсем другим причинам. Единственное отличие состоит в том, что у него пока свежий взгляд на проблему, тогда как Мальцера гнетет год тяжелейшей работы, истощившей его физически и духовно.

— Что же ты собираешься делать? — спросил Гаррис.

Дейрдре слушала его, стоя у камина, ее тело едва заметно колыхалось, отчего на ее золотистом теле искрились блики. Со змеиной гибкостью она повернулась и опустилась в свое мягкое кресло. Гаррису пришло на ум, что она сверхчеловечески грациозна, — и это пугало его не меньше, чем механистичность, которую он ожидал увидеть.

— Я уже договорилась о концерте, — объявила Дейрдре.

В ее дрогнувшем голосе Гаррису послышалась знакомая смесь вызова и предвкушения. Он даже подскочил на стуле:

— Как? Где? Но ведь об этом еще не объявлено? Я ничего не знал…

— Ну же, успокойся, Джонни, — улыбнулась ему Дейрдре. — Ты будешь, как и прежде, вести все мои дела, как только я вернусь к работе, — если ты, конечно, не против. Но этот концерт — моя проба. Это сюрприз. Я хочу, чтобы получился сюрприз.

Она поудобнее устроилась на подушках.

— Мне всегда удавалось скорее чувствовать, нежели просчитывать психологию зрителей, и сейчас, мне кажется, без этого не обойтись. Все-таки случай уникальный, беспрецедентный. Положусь на собственную интуицию.

— Ты хочешь сказать, что приготовила абсолютный сюрприз?

— Надеюсь, что да. Не хочу, чтобы зрители судили обо мне предвзято. Я хочу, чтобы они сначала увидели меня нынешнюю, а потом уже узнали, кто перед ними. Пусть они поймут, что я по-прежнему способна давать достойные выступления, прежде чем вспомнят меня бывшую и сравнят с настоящей. Мне не нужно, чтобы они пришли поплакать над моими увечьями — которых нет! — или просто из нездорового любопытства. Я выйду в эфир из «Телео сити» после восьмичасовой программы о будущем. Просто исполню один номер в концерте. Договоренность уже есть. Разумеется, они дадут рекламу, представят меня «гвоздем программы», но сохранят мое инкогнито до самого конца выступления — если только публика не узнает меня раньше.

— Публика?

— Да-да. Разве ты забыл, что концерты в «Телео сити» не только транслируются — на них до сих пор приходят люди? Именно поэтому я и хочу там дебютировать. Мне всегда лучше удавалась запись, если в студии сидели живые зрители, — тогда я могла наблюдать за их реакцией. Думаю, как и любому артисту. Так или иначе, все уже решено.

— А Мальцер знает?

Она смущенно поежилась:

— Еще нет.

— Но разве не стоит спросить его мнения? То есть…

— Джон, послушай! Вы с Мальцером оба должны выкинуть из головы мысль, будто я — его собственность. Сойдемся на том, что он был для меня вроде доктора на протяжении долгой болезни, но если я захочу, я всегда могу отказаться от его услуг. В случае возникновения формальных разногласий он, вероятно, может претендовать на очень крупную сумму — учитывая труд, вложенный в мое новое тело. Само тело в какой-то мере — его произведение, но не собственность! Ни на него, ни на меня он прав не имеет. Не представляю, какое заключение вынес бы по этому делу суд: здесь все тот же беспрецедентный случай. Тело — это его творение, а мозг, скрепляющий воедино бездушную груду металлических браслетов, — мой, и Мальцер не может удерживать меня против моей воли, как бы ему ни хотелось. Ни по закону, ни…

Она вдруг замялась и отвела взгляд. Впервые Гаррис заметил, что Дейрдре что-то утаивает, и не нашел этому объяснения.

— В любом случае, — продолжала она, — до такого не дойдет. За последний год мы с Мальцером очень сроднились, и по принципиальным вопросам разногласий быть не может. В глубине души он осознает мою правоту и не станет чинить мне препятствий. И его труд нельзя будет считать законченным, пока я не исполню своего предназначения. А я отступать не собираюсь.

В ее дружелюбном тоне промелькнула неприметная дрожь, совершенно Дейрдре не свойственная. Гаррису она запала в память, и он решил подумать об этом на досуге, а пока что просто согласился:

— Хорошо. Наверное, ты права. Когда же выступление?

Она повернула голову таким образом, что стеклянная маска, служащая ей органом зрения, посмотрела на него будто бы искоса, и золотое ровное лицо с едва намеченными скулами от этого приобрело заговорщицкое выражение.

— Сегодня вечером, — ответила Дейрдре.

Мальцер никак не мог набрать на диске номер, так тряслись его исхудавшие руки. После двух попыток он нервно рассмеялся и дернул плечом в сторону Гарриса.

— Попробуйте вы, — попросил он.

Тот посмотрел на часы:

— Еще рано. Ее номер только через полчаса.

Мальцер нетерпеливо дернул рукой:

— Ну, давайте же, скорее!

Гаррис равнодушно пожал плечами и начал крутить диск. Наклонный экран над ними заполнили помехи звука и изображения, затем перед глазами возникла мрачная средневековая зала, сводчатая, просторная, по которой передвигались люди в красочных одеждах, напоминающие подземных гномов. В пьесе фигурировала Мария Шотландская, поэтому театральные костюмы создавали иллюзию елизаветинской эпохи; но, поскольку любой исторический период приходится передавать сообразно бытующей моде, Елизавета, вероятно, поразилась бы, увидев прически актрис. Что до обуви, то она была уже сущим анахронизмом.

Зала пропала из виду, и на экран наплыл чей-то крупный план. Лицо исполнительницы роли Марии Стюарт обдало Гарриса и Мальцера роскошной, чувственной красотой, богато оттененной облаком усеянной жемчугами прически. Профессор застонал.

— И ей предстоит соперничать с этой… — сдавленно произнес он.

— Думаете, не сможет?

Мальцер в сердцах шлепнул ладонями по подлокотникам. Он, видимо, только сейчас заметил, как сильно дрожат у него руки, потому что пробормотал: «Как трясутся! Ни молоток, ни пилу мне доверять нельзя». Попеняв таким образом самому себе, вслух он рассерженно выкрикнул:

— Конечно, не сможет! Она больше не женщина, а бесполое существо. Она пока этого не осознала, но скоро ей это предстоит!

Гаррис изумленно уставился на Мальцера. Подобная мысль еще ни разу не посещала его — настолько образ прежней Дейрдре перекрывал нынешний.

— Она теперь — просто абстракция, — продолжил Мальцер, злобно выстукивая дробь на ручке кресла. — Не знаю, как на ней это отразится, но равнодушной точно не оставит. Помните Абеляр? У нее пропало все, чего ждала от нее публика, и она это восприняла слишком близко к сердцу. Потом…