Кэтрин Мур – Грядет тьма (сборник) (страница 9)

Мой водитель кивнул мне и произнес:

— Вот, держи. Твои старые лохмотья остались на территории лагеря. Забирай сумку со своей новой одеждой.

Я вытащил легкий дорожный чемодан, в котором лежало все необходимое. Весил он совсем немного. Я обошел здание сбоку и заметил, что парни настороженно наблюдают за мной из-за стойки с едой. Это, должно быть, одна из обычных станций, управляемых Комусом, подумал я, которая кормит и предоставляет отдых водителям, круглосуточно сменяющим друг друга в пути и везущим товары в страну. Тед Най тогда еще не отрезал Калифорнию от поставок продовольствия и других предметов первой необходимости. Потому что не осмелился? Или потому что он боялся этих людей, которые все больше поддерживали таинственную организацию, называемую Анти-Ком, в ее стремлении изменить существующий режим?

— Он тянет время, — пробормотал я себе под нос с внезапным осознанием.

Он мог бы расправиться со всей Калифорнией в любое время, когда ему заблагорассудится. Я никогда раньше не слышал о восстании целого штата, но думал, что Комус справится с этим, если назреет такая необходимость. Должно быть, существовала какая-то веская причина, которая удерживала его от этого. Тед Най выжидал.

Смерти Рэйли?

Я прошел мимо задней стены хозяйственного здания, рядом с которым стояли большие мусорные баки. Слева и справа от асфальтированной дорожки, по которой я шел, расположился мощный, тихий и невероятно высокий лес. Склон холма уходил вниз, навстречу мерному журчанию ручья или реки, и тропинка проходила среди широко расставленных деревьев. Маленькая табличка гласила, что путь ведет в общественный лагерь отдыха номер такой-то. Это была старая вывеска. Я подумал, как хорошо, должно быть, было давным-давно, когда люди путешествовали ради своего удовольствия еще до Пятидневной войны.

Я не ожидал, что будет так тихо. Тишина давила на барабанные перепонки. Я физически ощущал это. Под ногами толстый слой из иголок и опавшей листвы образовал упругий ковер, и с каждым вдохом я все больше наслаждался ароматами. Редкие огромные секвойи, слишком большие, чтобы казаться деревьями, подпирали небо. Тишина и сумрак действовали успокаивающе, но немного угнетали после привычного шума большого города.

Я остановился у входа в лагерь, чтобы полюбоваться и получше разглядеть громадный пень высохшей секвойи. Это было одновременно и творение рук человеческих, и природы... Какой-то романтик, видимо из числа персонала администрации лагеря, аккуратно закрепил на поперечном срезе дерева маленькие таблички в форме стрелок, указывающих на конкретное годовое кольцо. На стрелках были отражены исторические даты: когда умер Сократ, когда был основан Рим, когда Колумб открыл Америку. Это было старое-престарое дерево, которое уже давно испустило свой древесный дух. Специальная табличка с красной надписью указывала на последнее кольцо — когда Эндрю Рэйли спас нацию.

И кто-то счел нужным приклеить к толстой коре на краю пня маленький плакатик с надписью: Чарли Старр начал борьбу с Комусом в Сан-Диего, 1993. Я смотрел на надпись и размышлял. Это было что-то новое. В 93-м, еще когда наши отношения с Мирандой были в самом разгаре, что мы могли слышать о человеке по имени Старр и событиях в Сан-Диего? Вообще ничего. Внезапно мне пришла на память нарисованная мелом звезда на прицепе грузовика с нацарапанным внутри номером девяносто три.

Я пожал плечами. Едва ли возможно, сказал я себе с некоторой иронией, что в Сан-Диего в 93-м году произошло нечто, о чем Комус не хотел распространяться. Что бы это ни было, я почувствовал, как во мне неуверенно просыпается любопытство к тем давним событиям.

Легкий шорох в листве под ногами напугал меня, и я увидел бурундука, который метался по тропинке и нервно подергивал тощим хвостом. Я медленно и аккуратно убрал мысли о Сан-Диего на задворки сознания и последовал за бурундуком вниз по тропинке. Где-то среди деревьев кто-то смеялся.

На опушке леса я остановился. Это стало бы хорошей декорацией для какой-нибудь еще ненаписанной пьесы. Я подумал, назовем это: «Говард Рохан, падение и взлет». Рохан стоит на краю поляны и смотрит в свое будущее.

Первое, что бросилось мне в глаза, — свет от огня, бледно мерцающий в тихой темноте. Он горел в низкой каменной печке с железной плитой. Рядом с печкой стояли два дощатых, испачканных жиром стола. Кто-то давным-давно сделал скамейки, расколов большие бревна секвойи вдоль и пополам и прибив одну из половинок вертикально в качестве спинки. За скамейками стояли три грузовика, по бокам которых были нарисованы ярко-розовой краской надписи «Суонн Компани Плэйерс».

Грузовики были большими, но казались совсем маленькими под высокими колоннами деревьев. Весь лагерь казался крошечным. В нем было шесть человек, и они тоже выглядели карликами. Они разговаривали и пересмеивались между собой, и их голоса казались тихими, приглушенными и далекими под огромным стволом секвойи.

Я спокойно стоял и смотрел на них. Мне стало немного не по себе. Я чувствовал тревогу за свой актерский талант из-за всех тех случаев в прошлом, когда я пытался виртуозно сыграть и потерпел неудачу. Но вот он, сырой материал моего последнего шанса, ждет, чтобы его сформировали.

Шесть человек. Шесть актеров Суонна, о которых мне рассказывал незнакомец из сна, если это было то, что он мне рассказывал, чтобы я присоединился к ним. Я переводил взгляд с одного лица на другое, гадая, кого же из них я видел во сне. Но, в конце концов, это был всего лишь сон. Огненные буквы какое-то мгновение незримо кружились передо мной, а затем исчезли. Что бы ни пытался сказать мне этот сон, он должен был остаться моей путеводной звездой, насколько я мог судить. Глубоко вздохнув, я провел ладонью по голове старым жестом и собрался с духом. Это будет нелегко. Но если кто-то и потерпит неудачу в этот раз, то это точно не Говард Рохан.

Шесть лиц разом повернулись в мою сторону, когда я шел к ним по ковру из сосновой хвои. Беззаботность в их поведении исчезла моментально. Минуту назад они смеялись, но теперь никто даже не улыбнулся. Они холодно смотрели на меня и выжидали.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

Наступило каменное молчание.

Я снова сказал:

— Здравствуйте, — и, помедлив, добавил: — Гм, простите, ради бога, забыл представиться — меня зовут Говард Рохан. Разве вы не меня ждали?

Никто не произнес ни слова.

Парень в клетчатой рубашке, сидевший на одной из скамеек, положил отвертку, с помощью которой исследовал внутренности плоского ящика. Деревянная ручка стукнулась о скамью. Он сунул руку за воротник, почесался украдкой, быстро улыбнулся мне и снова словно одеревенел. Я оглядел каждого из них. В ответ мне даже никто не моргнул. Это был какой-то ступор.

— Я вижу, вы слышали обо мне, — я снова попытался завязать разговор.

По-прежнему тишина. Вся поляна пульсировала от нее. Где-то за сценой пенилась и шумела река. Чирикнула птица, сосновая шишка упала с мягким стуком. Никто не пошевелился. Они были замкнутой тесно сплоченной группой. Они отгораживались от меня. На какое-то мгновение единственное, что я почувствовал, было сильное и ужасное одиночество. В тот миг мне показалось, что пахну я не костром и сосной, а волнующим затхлым неописуемым запахом театральной кулисы, а также пылью, старым деревом, гримом, табачным дымом. Я видел не только эту труппу, но и всех актеров, с которыми когда-либо работал и которых держал где-то на краю поля зрения. У меня было странное ощущение, что Миранда стоит за кулисами — она готова шагнуть вперед и присоединиться ко мне.

На мгновение меня снова охватило прежнее чувство, и я был рад, что оно вернулось. Это не настоящие люди, а заводные фигурки среди картонных деревьев, и с тех пор, как умерла Миранда, на Земле не осталось никого живого. Так что если они замкнутся в единое целое и отгородятся от меня, это не имеет значения. Они всего лишь фигурки. Я оценивающе оглядел их.

Незнакомец в клетчатой рубашке раскуривал трубку. Он не был похож на актера, но действительно напоминал мне что-то очень знакомое, а что именно, я не мог точно вспомнить. Ему было где-то под шестьдесят пять, как мне показалось, и вид у него был задумчивый, как будто при малейшем обращении на него внимания он мог бы превратиться в философа-зануду.

За одним из заляпанных жиром дощатых столов сидели еще двое, склонившись над разложенными на столе картами. Один из них молодой, примерно лет тридцати пяти, то есть лет на пять моложе меня. У него было мощное красивое лицо и коротко подстриженные рыжеватые кудри. Его глаза были слишком глубоко посажены, и когда он хмурился, как хмурился сейчас, они, казалось, опускались обратно в глазницы, пока он не становился похож на злую обезьяну. Второй был пухлым, с респектабельной белой соломенной шевелюрой и красным носом.

Три женщины за кофейником составляли остальную часть труппы. Старуха сидела в стороне от остальных на одеяле, расстеленном на сосновой хвое, и все свое внимание уделяла маленькой стеклянной коробочке, из которой вырывалось очень тихое жужжание, похожее на писк мышей, которые пытались поставить оперу. У нее были седые кудри, морщинистое лицо и мягкий безумный взгляд стареющей Офелии. Коробочка была полна маленьких ярких фигурок, жестикулирующих и поющих тоненькими голосками под музыку какого-то невидимого оркестра, который, должно быть, поместился внутри нее. Странное ощущение хрупкости и волшебства не покидало меня даже после того, как я узнал в этой штуке дешевую детскую игрушку, электрический провод от которой был присоединен к розетке на ближайшем дереве, которая сама по себе была здесь фантастикой.