Кэтрин Мур – Грядет тьма (сборник) (страница 28)
Я нашел его под трибунами, он смотрел вверх и проверял крепления опор. Взгляд его выглядел обеспокоенным, и повод для этого действительно был. В толпе вокруг него преобладала шумная молодежь, и на одежду большинства были приколоты бумажные треугольники с красными цифрами девяносто три, нацарапанными внутри синей звезды. Возбужденные зрители кричали, смеялись, толкали друг друга и звали Гатри. Он не обращал на них внимания, но его челюсти были сжаты, а лицо покраснело. Я заметил, что он старался не беспокоить раненое плечо, но в остальном он казался удивительно бодрым, учитывая то, что ему пришлось пережить.
Похоже, он был рад меня видеть.
— Вы опоздали, — проговорил он. — Я думал, что приедете раньше. Что вы думаете обо всем этом?
Пока он говорил, небольшая кучка подростков-переростков вырвалась из толпы и с криками бросилась на опоры трибун. Весь ряд сидений зашатался, и металл жалобно зазвенел.
Гатри сердито выругался.
— Это продолжается с тех пор, как я начал монтировать трибуны. Становится все хуже. Что же нам теперь делать?
Я начал было что-то говорить, но глухой, гулкий звук, словно кто-то тряс жестяной лист, заглушил мой голос. Раздался взрыв воплей и пьяного смеха. Толпа расступилась, и на улицу, смеясь и пошатываясь, вышла небольшая группа людей, похожих на земледельцев, которые несли огромные куски чего-то ярко-малинового и очень тонкого. Эти куски издавали жуткий грохот, когда их трясли. Красный цвет был цветом Комуса. (Быстрая непроизвольная мысль мелькнула у меня в голове.
Ответ оказался на поверхности. Листы формованного пластика, оторванные от стены контрольной станции Комуса рядом с шоссе. Один из жнецов наклонился, пьяно захохотал, размахнулся огромным куском пластика и с силой швырнул его в стальные опоры трибуны. Лист раскололся с жутким грохотом, а осколки полетели в толпу. Некоторые возмущенно закричали, некоторые — засмеялись.
Гатри посмотрел на меня.
— Подожди минутку, — сказал я.
Я оглядел яркую многолюдную улицу позади трибун. Как и ожидал, я заметил знакомое лицо. Неторопливо перейдя на тротуар, я минуту-другую постоял на углу бакалейной лавки, оглядывая толпу. Затем повернул налево и пошел по аллее между магазинами. Оглянувшись, я увидел темную тень, которая двигалась за мной.
— Харрис? — тихо спросил я.
— Приветствую, Рохан, — поздоровался он.
— Что здесь происходит? — поинтересовался я, с трудом скрывая раздражение.
— Пока ничего, — спокойно ответил Харрис. — Мы просто хотим убедиться, что вы выполнили свою часть сделки. Вы сделали это?
— Я понял. Разве ваш человек с дробовиком вам не доложил?
— Пока нет. Вы хотите сказать, что авто находится на месте? Как вы можете доказать это?
— Как, черт возьми, я могу? У меня его нет в кармане.
— А разве нет?
— А, если вам нужен ключ, так и скажите, — раздраженно ответил я, доставая его из кармана. — И это все? Вот.
Он кивнул и взял его.
— Отлично. Я распоряжусь, чтобы машину завтра забрали. Ладно, дайте мне десять минут и можете начать свое представление.
— Подождите минутку, — обратился я. — Я слышал, у вас есть информация касательно целей нашего спектакля.
Он заколебался, но лишь на мгновение.
— Нам кажется, что мы знаем, для чего затевается премьера. Полагаю, у вас есть право знать. Вы работаете с нами. Кажется, у вас в грузовике есть что-то вроде портативного детектора, сканирующего мысли человека. Только Комус не это ищет.
— Тогда что же он ищет?
Он не ответил прямо.
— У Комуса есть множество зондирующих аппаратов, установленных по всей стране. Данный тоже предназначен для этого. Но он гораздо чувствительнее известных нам. Ваш детектор ищет особый вид настроения толпы, а в Калифорнии сейчас существует только один настрой, за которым может охотиться Комус.
Мне не понадобилось много времени, чтобы понять его. Анти-Ком был тем, за чем охотился Комус. Итак, стало ясно, что мы путешествовали с Анти-Ком-детектором, по мнению Харриса. Если парень в коричневом свитере не ошибся в своих предположениях и понял все с первого взгляда, хотя у него было слишком мало времени. Мне пришло в голову, что Тед Най, возможно, придумал какой-то отвлекающий маневр, чтобы скрыть реальные факты. Но есть такое выражение —перехитрить самого себя. Я только кивнул.
— Вы, кажется, не очень волнуетесь, — заметил я. — Наверное, собираетесь отменить нашу премьеру?
— Пока нет. По многим причинам.
— Тогда зачем вы мне это рассказываете? — удивился я.
Он рассмеялся.
— Может быть, я просто хочу посмотреть, как вы сыграете пьесу, — проговорил он, двусмысленно глядя на меня. — Не обращайте внимания, Рохан. Мы знаем, что делаем. А теперь почему бы вам не вернуться на площадь и не начать свое шоу? Я буду в первом ряду, так что все будет хорошо.
Довольно глухо я сказал:
— Тогда мы начинаем. Пойдемте.
Глава 16
Жнецы и подростки, должно быть, были людьми Харриса, потому что толпа сразу же успокоилась. Но я не спускал глаз с земледельцев. Я знал, каково это — работать так, как они работают: весь день, каждый день, ничего не ожидая, кроме сна и новой работы завтра. Им нужны новые ощущения. Они приветствуют даже беспорядки, чтобы скрасить унылое существование. Революция была бы глотком свежего воздуха для таких, как они. И я подумал, что некоторые из этих работяг были не так уж далеки от того, чтобы податься в банды мародеров, которых я видел некоторое время назад.
Посмотреть на нас собралась довольно приличная толпа. Трибуны были почти полны к тому времени, когда Гатри, взяв на себя обязанности кассира, решил, что все собрались, и дал мне знак для начала представления.
Мое лицо словно одеревенело под гримом. У меня замерзли руки и ноги. Поначалу я заметил это только краем сознания, потому что мой ум был слишком занят словами Харриса, и я должен был убедиться, что Хенкены готовы к выходу и остальные актеры тоже. Со мной было что-то не так, но пока Хенкены не вышли на сцену, у меня не было времени гадать, в чем причина беспокойства.
Оба они казались предельно собранными для премьеры. Розовощекие от наложенного грима, с морщинами, подведенными черным карандашом, они спокойно прошли между трибунами и зданиями. Эйлин вошла в дверь магазина. Под вышел вперед в своих пыльных коричневых джинсах, сдвинув шляпу на затылок и поглядывая на одного из зрителей, заблудившегося на сцене в ожидании начала представления. Он поддернул джинсы на коленях и сел на край тротуара, слегка кряхтя от досады на больные кости. Достав перочинный нож, Под вытащил из кармана деревянный брусок и принялся строгать, время от времени поднимая его к глазам, чтобы получше рассмотреть. Постепенно толпа притихла, не совсем понимая, что происходит.
Голос Эйлин от двери заставил всех слегка вздрогнуть. Это был твердый, уверенный, полностью контролируемый голос.
— Муженек! — она почти кричала. — Дорогой, ты меня слышишь? Со всеми этими людьми в городе сегодня вечером, кажется, ты найдешь себе занятие получше, чем сидеть здесь и строгать.
— Погоди, женушка. — Под даже не поднял головы. — Ты бы кричала гораздо громче, если бы я был сейчас в «Ирландской Розе».
По трибунам прокатилась волна довольного смеха. Под увлеченно проводил большим пальцем по лезвию ножа, выжидая, когда своими действиями вызовет у зрителей новый приступ смеха. Представление набирало ход.
Я с облегчением вздохнул и успел на мгновение сосредоточиться на себе. И с удивлением обнаружил, что сердце бешено колотится, губы одеревенели, а руки заледенели и дрожат. Любопытно, что разум был занят другими вещами, а тело помнило. Это был страх сцены. Сильное ощущение, может быть, самое худшее в моей жизни. Каждый, кто когда-либо ступал на сцену, испытывал страх перед ней. Я крепко сжал холодные пальцы, чтобы руки не дрожали, и оглядел остальных актеров.
Кресси в колоколообразном платье ярко-желтого цвета стояла, склонив голову и шевеля губами, с отрешенным взглядом, погруженная в свой собственный мир. Она превращалась в ту Сьюзен Джонс, которая выйдет на свет через сорок секунд. Полли стояла, прикрыв лицо рукой, и что-то повторяла про себя, забыв даже о Рое, который в это время ходил взад и вперед короткими быстрыми шажками и что-то про себя бормотал. На очень бледном гриме у него были нарисованы карминовые точки в углу каждого глаза, что придавало ему странный вид вблизи.
Я взглянул на них один раз и отвел глаза. Мой разум отрешился от их проблем, отрешился от революции, тайно кипящей вокруг нас, и от опасности, которая все еще исходила от толпы. Я был совершенно пуст. Я не помнил, когда должен появиться перед публикой, чтобы произнести свою первую реплику. Но это не имело значения, потому что, даже если бы я вспомнил, мои губы были слишком скованными для монолога, а колени противно дрожали, мешая уверенно передвигаться.
— Будь что будет, — пробормотал я себе, — мы недостаточно репетировали. Мы не можем поставить пьесу. Нас освистают. Но мы, шестеро дураков, хоть попытаемся.
Я смутно видел, как Кресси глубоко вздохнула, разгладила юбку, внимательно прислушиваясь к голосам с улицы. Она сосчитала до пяти осторожным постукиванием пальца по ладони, потом протиснулась мимо края стальных сидений и спокойно вышла на свет. Я слышал ее голос и как она произносила слова, смысла которых я не улавливал.