Кэтрин Мур – Грядет тьма (сборник) (страница 20)
Мне бы хотелось неспешного чтения сценария, когда все сидели бы вокруг, обсуждали пьесу, вживались в образ и знакомились поближе. Мне хотелось многого, в том числе и времени. Несмотря на то что все мы выучили реплики во сне, самая трудная часть работы была еще впереди, и у нас было фантастически мало времени, чтобы успеть учесть все нюансы.
Актеры меня всегда недолюбливали. Впрочем, это не имело особого значения. Я заставил себя не обращать внимание ни на что в мире, кроме работы. Я не обращал внимание на то, что время поджимает, и на то, как сильно я хочу выпить, и на то, что я позволил или не позволил сделать с собой мятежникам. Теперь ничто не имело значения, кроме постановки спектакля.
Как-то раз мы бегло прошли всю пьесу, отсекая ненужные действия и получая общее представление о сценическом образе, который каждый из актеров разработал для своей роли. Мы выяснили, где они не увязывались друг с другом. Мы узнали, как ужасно все выглядит. Поначалу всегда так бывает. Мы сталкивались друг с другом на входе, выходе и на переходах. Мы обнаружили, что у нас нет ни времени, ни пространства, чтобы сделать нужные акценты и связать все сюжетные линии воедино. Мы обнаружили большие мертвые отрезки текста, выпадающие из смысла спектакля. В какой-то момент мы все сгрудились в одном углу сцены, согласно сценарию, чтобы понять смысл происходящего. Но оказалось наоборот — все запуталось. Не похоже, чтобы кто-то на божьей земле мог сделать достойную постановку на этом сценарии и с этим актерским составом.
Вдобавок ко всему остальному, работа на такой сцене, как эта — с двумя трибунами зрителей по обе стороны — делала ее намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. На обычной сцене вы выступаете лицом к зрителю, но когда аудитория расположена с двух сторон, это делает невозможной обычную игру труппы. Как вы можете обращаться к зрителям одновременно спереди и позади вас? Все что вы можете сделать — это продолжать двигаться. Когда мы закончили последнюю сцену, я уныло сказал:
— Все плохо, перерыв десять минут, — и подошел к Гатри, посасывающему трубку у печи.
— Есть ли какая-нибудь веская причина, — спросил я, — по которой мы не сможем арендовать нормальный зал и попробовать сначала? Никто из нас не чувствует сцену, потому что мы постоянно боимся столкнуться. Даже если бы у нас было достаточно времени для репетиций, мы все равно...
— Извините, мистер Рохан. Приказ есть приказ.
— А как ты будешь оборудовать места для зрителей?
Гатри кивнул в сторону своего грузовика.
— Там. У меня есть легкие стойки и скамейки, на которых можно разместить больше людей, чем мы первоначально рассчитывали и рисовали.
— Там, внутри? — произнес я недоверчиво. — Я в это не верю.
— Подойдите и посмотрите.
Я думаю, он гордился тем, что Комус сделал для нас. Гатри встал немного неуклюже (я с некоторым чувством вины вспомнил, что сегодня в Сан-Андреасе он тоже получил долю побоев) и распахнул заднюю дверцу фургона.
Это было все равно что заглянуть в брюхо кита. Отдельно от множества катушек с кабелями и разной звуковой аппаратуры были компактно сложены стальные балки и скамейки, так тесно прижатые друг к другу, как нерожденные детеныши грузовика. Посередине внутренней полости находилось свободное пространство размером около метра шириной и двух высотой, с одной стороны которого располагалась панель управления с креслом оператора, а в конце — темный телевизионный экран с различными приборами связи. Мне пришло в голову, что я, вероятно, смогу поговорить с Тедом Наем в любое время, просто войдя в грузовик и включив нужные кнопки.
А еще я подумал, что если существуют какие-либо тайные цели гастролей по Калифорнии, то некоторые ответы на них находились прямо здесь, под носом — в фургоне грузовичка. Согнувшись, я зашел в кузов. При входе я зацепился краем куртки за дверные петли и ощутил, что щеке стало щекотно. Подумав, что это насекомое, я попытался смахнуть его рукой, задев дверную петлю. Рассеянно отдернув руку, я обнаружил, что между пальцами у меня застряла прядь восхитительной коричневой шерсти. Гатри бросил на меня острый взгляд через плечо.
— Что это такое?
— Ничего, — ответил я. — Хвойная иголка. Не мог бы ты показать мне Нью-Йорк по телевизору?
Но я не слушал его ответ. Я обнаружил пучок шерсти случайно, не подозревая, какую бурю эмоций пробудит во мне эта находка. Но разум быстро взял верх. Сегодня я уже где-то видел коричневую шерсть. Потом осенило. Коричневый свитер с дыркой на манжете был на мужчине в медицинском корпусе, который задавал мне вопросы в конце испытаний на полиграфе! Он говорил о джефферсоновской политической философии. Так что, возможно, кто-то
Внезапно я понял, почему грузовик с салатом перевернулся и загорелся именно здесь и именно в нужное для мятежников время. Все было идеально спланировано и исполнено, чтобы увести Гатри от его грузовичка с аппаратурой на то время, которое нужно эксперту для изучения его секретов. Да, в медлительности их не обвинишь, этих мятежников.
Конечно, я мог заблуждаться. Слишком много я нафантазировал, основываясь только на одном клочке коричневой шерсти. Но почему-то я понимал, что не ошибся, и знал, что им теперь известно все о брюхе металлического кита. Может быть, в свое время они откроют мне и эту тайну. Они очень быстро и гибко мыслят.
— Итак, вы видите, мистер Рохан, — проговорил Гатри, — что здесь все предусмотрено. И у нас есть все для того, чтобы продолжить подготовку к спектаклю.
— Хорошо. Но мы идем слишком трудным путем, — я повернул обратно к лагерю.
Я свистнул, призывая к вниманию, и собрал актеров вокруг костра.
— Мы немного поговорим о пьесе, — объяснил я. — А потом сделаем перерыв на ужин. И до тех пор, пока мы не упадем от бессилия, мы будем репетировать. Договорились? Тогда садитесь и устраивайтесь поудобнее. Сейчас...
Я сказал им, что думаю о пьесе. К чему мы стремились в ней, как складывались и менялись настроения, где были основные конфликтные точки и как мы их обходили. Я попросил каждого высказаться и внимательно выслушал всех. Мы поговорили о персонажах и о том, как они подходят к теме и как вписываются в сюжетную линию. Я искренне похвалил их за интерпретацию. Все они были хорошими, компетентными актерами с достаточным опытом, чтобы заставить меня надеяться, что труппа действительно сможет решить все проблемы к субботе.
Перед ужином, когда мы заканчивали обсуждение, мне показалось, что лед непонимания между нами растаял. Но в ту минуту, когда работа над ошибками закончилась, тень отчуждения снова разделила нас. Актеры собрались для приготовления еды вокруг кухонной плиты, переговариваясь между собой и повернувшись ко мне спинами. Все до единого. Я пошел в ресторан и поужинал в угрюмом одиночестве, думая о пьесе и делая кое-какие заметки.
Когда мы снова собрались, уже стемнело и костер чуть тлел и рассыпал раскаленные золотые искры. В воздухе приятно пахло древесным дымом и соснами. В слабых отблесках костра кроны деревьев склонились друг к другу, а их огромные шевелюры из листвы беззвучно покачивались. В промежутках между ними мерцало несколько звезд. Одна из них мигала красным, синим и белым цветом в быстрой, бесконечной последовательности. Я увидел полоску Млечного Пути, о существовании которого почти забыл. Я посмотрел на мерцающую звезду. Красный, белый, синий.
Гатри подвесил на веревке над лагерем один яркий фонарь. Мы приступили к работе возле белой палатки, края которой беззвучно покачивались вокруг нас от легкого бриза.
Мы быстро прошлись по пьесе, держа в руках сценарий. Все, кроме меня, уже знали свои монологи, и я тоже быстро запоминал их. На этот раз это не имело значения. Каждый из нас читал свои первые несколько фраз, затем быстро бормотал что-то вроде «бла-бла-бла» до последних, четко выделяя только ключевые слова. Пьеса все еще выглядела грубой, но постепенно обретала форму. Мы уже начали понимать тонкости игры для зрителей сразу с двух сторон от сцены. Открывались возможности, о которых мы поначалу не подозревали. Все прошло довольно хорошо, учитывая обстоятельства.
Мы сделали еще один перерыв. Звезда мятежников медленно скользила по небу, и мои царапины и синяки заныли на холодном воздухе. Я позаимствовал свитер у Гатри и читал ему свои реплики.
— Хорошо, теперь давайте разберемся с самого начала. Играем одиннадцать. Под, Эйлин, вы готовы?
Одиннадцать означает: акт первый, сцена первая. Эйлин Хенкен поставила чашку с кофе и быстро засеменила к своему месту между двумя вертикальными ветками, воткнутыми в хвойный ковер, которые обозначали двери отеля в Сан-Андреасе. Под спокойно прошаркал за ней и сел на то, что должно было быть бордюром, изображая из себя резчика по дереву.
— Дорогой! — громко и отчетливо позвала Эйлин. — Дорогой, ты меня слышишь? Сегодня вечером со всеми в городе, похоже, ты найдешь себе занятие получше, чем сидеть здесь и строгать.
— Ну, женушка, — невозмутимо продолжал Под, — ты бы кричала гораздо громче, если бы я был... — он взглянул на меня.