Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 28)
– Ах, вот оно что.
Ему приходилось бывать в Аугсбурге. Город не отличался особой красотой. Исключительно промышленное место. Но если Германия ей в новинку, он надеется, что и там найдется что-то интересное.
– Уверена, так и будет.
– Но как досадно не увидеть Мюнхен перед отъездом. Вам стоит устроить себе небольшой отпуск по дороге, – он улыбнулся, – и запастись приятными воспоминаниями.
– Боюсь, я не смогу этого сделать, – с неожиданно важным и серьезным видом ответила юная гувернантка, покачав головой. – К тому же когда ты одна…
Он все понял и тут же поклонился, тоже с серьезным видом. Повисло молчание. Поезд по-прежнему громыхал и несся вперед, выпячивая темную пылающую грудь в холмы и долины. В купе было тепло. Казалось, она прислонилась к проносившейся темноте и ее уносит все дальше и дальше. Доносились негромкие звуки: шаги в коридоре, открывающиеся и закрывающиеся двери, рокот голосов, свист… Потом в окно застучали резкие капли дождя… Но это не важно… это снаружи… и у нее есть зонтик… Она вытянула губы, вздохнула, сжала и разжала кулаки и быстро заснула.
– Пардон! Пардон!
Ее разбудил шум скользящей двери купе. Что случилось? Кто-то вошел и тут же вышел. Пожилой мужчина сидел в своем углу, нахмуренный, еще сильнее выпрямив спину и спрятав руки в карманы пальто.
– Ха-ха-ха! – донеслось из соседнего купе. Не проснувшись до конца, она прикоснулась рукой к волосам, чтобы убедиться, что это не сон.
– Позор! – пробормотал старик скорее себе, чем ей. – Грубые, вульгарные людишки! Боюсь, они потревожили вас, милостивая фройляйн, ворвавшись сюда.
Нет, вовсе нет. Она как раз собиралась просыпаться и достала свои серебряные часики, чтобы узнать время. Половина пятого. Холодный синий свет льется в окно. Теперь, когда она протерла стекло, то увидела яркие лоскуты полей, кучки белых домиков, похожих на грибы, дорогу «как с картинки», с тянущимися вдоль тополями, и ниточку реки. Как же красиво! Как красиво и совсем по-другому! Даже розовые облака казались незнакомыми. Было холодно, но она притворилась, будто было гораздо холоднее, чем на самом деле, дрожа, потерла ладони и подняла воротник пальто: она была так счастлива.
Поезд стал замедлять ход. Раздался длинный пронзительный свисток. Подъезжали к городу. Мимо проплывали высокие дома, розовые и желтые, почти заснувшие под зелеными веками. Их охраняли тополя, которые колыхались в синеве воздуха словно на цыпочках и прислушивались. В одном из домов женщина открыла ставни, набросила на оконную раму красно-белый матрас и не сводила глаз с поезда. Бледная женщина со смоляными волосами и белоснежной шерстяной шалью на плечах. В дверях и окнах дремлющих домов начали появляться другие женщины. Завиднелась отара овец. Пастух был в синем кафтане и остроносых деревянных башмаках. Смотрите! Смотрите, какие цветы – даже у вокзала! Обыкновенные розы, как из букетов подружек невесты, герань – белая и нежно-розовая, – такую не вырастить кроме как в теплице. Поезд замедлял ход. Человек поливал платформу из лейки.
– А-а-а-а!
Кто-то бежал, размахивая руками. Через стеклянные двери станции протиснулась тучная женщина с подносом клубники. Ох, как же хочется пить! Она очень хотела пить!
– А-а-а-а!
Тот же самый человек побежал обратно. Поезд остановился.
Пожилой мужчина натянул на себя пальто и встал, улыбаясь ей. Он пробормотал что-то, и она, не разобрав, улыбнулась в ответ, когда он выходил из вагона. Рядом никого не было, и юная гувернантка еще раз глянула в зеркало, встрепенулась и похлопала себя по плечу, как бы проявив практичную заботу о девочке, уже достаточно взрослой, чтобы самостоятельно путешествовать, о девочке, которой некого было заверить, что она «вполне в порядке». Ее мучила жажда! В воздухе чувствовался привкус воды. Она открыла окно, и тучная женщина с клубникой, как нарочно, протянула ей поднос.
– Nein, danke[30], – сказала юная гувернантка, глядя на крупные ягоды на сверкающих листьях. – Wei viel?[31] – не удержавшись, спросила она, когда толстуха отошла в сторону.
– Две пятьдесят, фройляйн.
– Боже правый!
Она отпрянула от окна и села, пытаясь прийти в чувства. Полкроны! «Ту-у-у-у-у-у!» – взвизгнул поезд, собираясь с силами, чтобы двинуться с места. Она надеялась, что пожилой мужчина не останется на перроне. Уже рассвело, все было бы прекрасно, если бы только она не умирала от жажды. Где же пожилой мужчина? – ах, вот он! – и она улыбнулась ему как старому знакомому, когда тот закрыл за собой дверь и, повернувшись, достал из-под накидки корзинку с клубникой.
– Надеюсь, фройляйн окажет мне честь, приняв эти…
– Ну что вы, это для меня? – Она отстранилась и подняла руки, словно он собирался посадить ей на колени уличного котенка.
– Конечно для вас, – сказал старик. – Я уже лет двадцать как не могу есть клубнику.
– Спасибо вам большое. Danke bestens, – с запинкой проговорила она, – sie sind so sehr schön![32]
– Надо попробовать, чтобы в этом убедиться, – сказал пожилой мужчина с довольным и дружелюбным видом.
– Вы не хотите взять хотя бы одну?
– Нет, нет.
Ее очаровательная ручка робко поднялась в воздух. Ягоды были такими крупными и сочными, что ей приходилось кусать каждую дважды – сок стекал по пальцам, и именно пока она лакомилась ягодами, она представила себе, что пожилой сосед мог быть ее дедушкой. Он был бы идеальным дедушкой! Прямо как со страниц книжки!
Выглянуло солнце, и голубые облака проглотили клубнично-розовые.
– Вкусно? – спросил старик. – Так же вкусно, как выглядит?
Когда клубника кончилась, ей стало казаться, что она знает старика уже много лет. Она поведала ему о фрау Арнольдт и о том, как она получила это место. Знает ли он отель «Грюневальд»? Фрау Арнольдт приедет только вечером. Он слушал не прерывая, пока не узнал о ее делах столько же, сколько знала она сама, и неожиданно произнес, не глядя на нее и разглаживая внутреннюю сторону своих замшевых перчаток:
– Может быть, вы позволите показать вам сегодня Мюнхен? Ничего особенного, но хотя бы картинную галерею и Английский сад. Будет очень досадно, если вам придется провести весь день в отеле, там не слишком уютно… в незнакомом месте.
Стоило ей согласиться, а ему поблагодарить ее и приняться рассказывать о своих путешествиях в Турцию и эфирном масле из роз, как она засомневалась в правильности своего решения. Ведь она совсем не знала его. Но он был так стар и так добродушен, не говоря уже о клубнике… И она не могла найти причин, почему бы следовало отказаться, ведь это был ее последний, самый последний день, когда она могла по-настоящему наслаждаться жизнью. Неужели я ошиблась? Неужели? Капля солнечного света упала ей на руку и покоилась там, теплая и трепещущая.
– Позвольте сопроводить вас до отеля, – предложил он, – и зайти за вами около десяти часов. – Он достал из кармана записную книжку и протянул ей визитную карточку: «Герр регирунгсрат[34]…»
Он носил титул! Что ж, все должно быть в порядке! Теперь юная гувернантка предалась волнению оттого, что она действительно за границей, она разглядывала и читала рекламные вывески на чужом языке, слушала о местах, мимо которых они проезжали, и очаровательный дедушка с заботой занимал ее внимание и всячески развлекал, пока они не добрались до главного вокзала Мюнхена.
– Носильщик! Носильщик! – позвал он. Ему потребовалось всего несколько слов, чтобы избавиться от собственного багажа, после чего он провел ее сквозь дикую толпу на вокзале до чистых белых ступенек, ведущих ко входу в отель. Он объяснил управляющему, кто она такая, как будто так и должно было произойти, и на мгновение ее маленькая рука утонула в его большой замшевой перчатке.
– Я приду за вами в десять. – И он ушел.
– Сюда, фройляйн, – сказал гарсон, который все это время прятался за спиной управляющего, не сводя глаз со странной пары. Она последовала за ним наверх и по двум лестничным пролетам поднялась в темную спальню. Он поставил на пол корзину с ее одеждой и поднял пыльное жалюзи. Ух! Какая безобразная, холодная комната и какая громоздкая мебель! Как же здесь можно провести целый день?
– Это точно та комната, которую заказывала фрау Арнольдт? – спросила гувернантка.
Гарсон с любопытством уставился на нее, будто в ней было что-то забавное. Он поджал губы, собираясь присвистнуть, но потом передумал.
– Gewiss[35], – сказал он.
Почему же он не уходит? Почему так уставился на нее?
– Gehen Sie[36], – сказала юная гувернантка с равнодушной английской простотой.
Его маленькие глазки, напоминавшие смородинки, чуть не выскочили наружу из орбит.
– Gehen Sie sofort[37], – ледяным тоном повторила она.
В дверях он обернулся.
– А джентльмена, – спросил он, – я должен провести к вам наверх, когда он вернется?
Над белыми улицами висели большие белые облака, окаймленные серебром, и повсюду светило солнце. Толстые-претолстые извозчики разъезжали в толстых экипажах; забавные женщины в маленьких круглых шляпках чистили трамвайные пути; люди весело проталкивались сквозь толпу; деревья тянулись по обеим сторонам улиц и, куда ни глянь, почти на каждом углу шумели огромные фонтаны; смех доносился с тротуаров, с проезжей части, из открытых окон. А рядом, причесанный еще красивее, чем раньше, со сложенным зонтом в одной руке и в желтых перчатках вместо коричневых, шел дедушка, который пригласил ее провести этот день вместе. Ей хотелось бежать, хотелось повиснуть на его руке и беспрерывно кричать: «Как же я счастлива!» Он бережно переводил ее через дорогу, терпеливо ждал, пока она «осматривала достопримечательности», его добрые глаза светились, когда он на нее смотрел и говорил: «Все, что пожелаете». В одиннадцать утра она съела две белые сосиски и две маленькие сдобные булочки, выпила чуть-чуть пива из бокала, напоминающего скорее цветочную вазу, – пиво, как он объяснил, не опьяняло и в целом не имело ничего общего с английским. Потом они взяли кэб, и за четверть часа она увидела, должно быть, тысячи и тысячи прекрасных классических картин! Когда я останусь одна, мне потребуется время, чтобы подумать о них… Но когда они вышли из картинной галереи, пошел дождь. Дедушка раскрыл свой зонтик, спрятав под ним юную гувернантку. Они направились в ресторан на обед. Она шла совсем рядом с ним, чтобы ему тоже хватало зонта.