Кэтрин Мэнсфилд – Алоэ (страница 5)

— Теперь ты похож на толстого индюка, — сказала она.

— Толстого? По-моему, я очень даже… — сказал Стэнли. — Ни жиринки. Сама потрогай.

— Господи, какой жесткий, — усмехнулась она.

— Ты не поверишь, — Стэнли говорил так, будто ей это было чрезвычайно интересно, — сколько у нас в клубе парней, у которых есть своя фирма, — причем, знаешь ли, молодых, примерно моего возраста.

Он стал расчесывать на пробор свои непослушные ярко-рыжие волосы, уставившись на себя в зеркало выпученными голубыми глазами и подгибая ноги в коленях, потому что трюмо, черт его дери, как всегда, было для него низковато.

— Взять, например, Тедди Дира, — он выпрямился, описав у себя на голове размашистую дугу щеткой для волос. — Разумеется, они целыми днями протирают штаны в конторе, а когда оттуда уходят, то, насколько я могу судить, что-нибудь уплетают или дрыхнут… Это просто отвратно, должен признаться…

— Да, дорогой, не переживай, ты никогда не растолстеешь — слишком уж ты энергичный, — Линда повторила знакомую фразу, которая никогда ему не надоедала.

— Да уж, не иначе, — и, достав из кармана перламутровый перочинный ножик, он начал обрезать ногти.

— Завтрак готов, Стэнли! — в дверях показалась Берил. — Линда, мама сказала, чтобы ты не вставала и полежала в постели до обеда, хорошо?

Берил просунула голову в дверь: в косу она вплела большую гроздь сирени.

— Все, что мы оставили вчера на веранде, к утру промокло насквозь. Ты бы видела, как бедная дорогая мамочка пыталась выжать воду из дивана и стульев. Впрочем, обошлось без ущерба — без малейшего, — она едва заметно взглянула на Стэнли.

— Ты сказала Пэту, в котором часу подавать коляску? До конторы добрых шесть с половиной миль…

«Представляю, как он теперь будет каждое утро собираться в контору», — подумала Линда. Даже когда они жили в городе, всего в получасе езды, весь дом каждое утро стихал, тормозил, словно пароход, и всякая живая душа на борту прибегала к сходням посмотреть, как Бернелл спускается по лестнице в свою шлюпку. Каждый должен был помахать ему, когда помашет он, попрощаться с ним в ответ на его прощание, одарить его безграничным вниманием, словно на горизонте виднелись девственные земли, глядя на которые, он гордо расправлял грудь, а целая толпа скачущих дикарей уже готова была кинуться на его доблестный меч.

— Пэт! Пэ-эт! — послышался блеющий голос служанки, разносившийся по всему саду, но Пэта, очевидно, нигде не было.

«Давление и впрямь сильно повысится», — подумала Линда и успокоилась, лишь когда наконец хлопнула входная дверь и Стэнли ушел.

Позже она услышала, как дети играли в саду. Лотти бесстрастно и отчетливо выкрикивала:

— Ке-зи-я! И-за-бель!

Лотти все время терялась сама или теряла других, а потом вновь с удивлением их обнаруживала — за соседним деревом или ближайшим углом.

— Ах вот вы где!

После завтрака девочек отправили гулять, строго наказав не приближаться к дому, пока их не позовут. Изабель катила опрятную коляску с чопорными куклами, а Лотти сделали большое одолжение и позволили идти рядом, придерживая кукольный зонтик над их восковыми головками.

— Ты куда, Кезия? — спросила Изабель, подыскивая для нее несложное поручение, благодаря которому та окажется под ее присмотром.

— Куда глаза глядят, — ответила Кезия.

— Вернись, Кезия! Бабушка говорит, нельзя ходить по мокрой траве. Вот высохнет — тогда и будешь, — крикнула Изабель.

— Раскомандовалась! — услышала Линда ответ Кезии.

— Тебя донимают детские голоса, Линда? — спросила пожилая миссис Фэйрфилд, как раз вошедшая с завтраком на подносе. — Сказать им, чтоб отошли от дома подальше?

— Нет, не волнуйся, — ответила Линда. — Ой, мама, не хочу я никакого завтрака.

— А я ничего и не принесла, — сказала миссис Фэйрфилд, ставя поднос на тумбочку. — Капельку каши, кусочек бутерброда…

— …и одно название от повидла, — передразнила Линда.

Но миссис Фэйрфилд сохранила серьезность.

— Да, дорогая, и чайник свежего чая.

Она достала из шкафчика белую шерстяную кофту, отделанную красными бантами, и застегнула ее на дочери.

— Это обязательно? — Линда недовольно надулась, глядя на тарелку с овсянкой.

Миссис Фэйрфилд прошлась по комнате, опустила жалюзи, убрала последствия утреннего туалета Бернелла и бережно расправила влажные перья на круглой шляпке. Каждое ее движение наполняли очарование и грация. Она не просто «наводила порядок»: казалось, сами вещи обретали лучшие качества, повинуясь ее красивым рукам, и находили не просто свое, а идеальное место.

Она носила серое фуляровое платье с узором из больших фиолетовых анютиных глазок, белый льняной передник и высокий чепец из белого тюля, похожий на форму для желе. Под горлом у нее висела большая серебряная брошь в виде полумесяца с пятью сидящими на нем совами, а на шее — черная бисерная цепочка от часов. Если в молодости она была красавицей (а она ею была — ходили даже слухи, что миниатюрный портрет этой «красы Австралии» был послан королеве Виктории), то старость задела ее с изысканной осторожностью. Ее длинные вьющиеся волосы все еще оставались черными у талии, а между плечами поседели и обрамляли голову серебристой изморозью. Поздние розы — последние, хрупкие, розовые, так долго не опадающие и такие редкостные, — все еще цвели у нее на щеках, а за стеклами больших очков в золотой оправе сияли и улыбались голубые глаза. И у нее по-прежнему были ямочки: на тыльной стороне кистей, на локтях и еще одна — слева на подбородке. Кожа у нее была цвета старой слоновой кости. Летом и зимой купалась она в холодной воде, признавала только льняное белье и носила замшевые перчатки. На всех ее вещах оставался аромат духов «Кашемировый букет»[2].

— Как дела внизу? — спросила Линда, забавляясь завтраком.

— Прекрасно. Пэт — настоящее сокровище: расстелил повсюду линолеум и ковры, а Минни, кажется, всерьез заинтересовалась кухней и кладовыми.

— Кладовые! Какой простор — после нашего прежнего чулана размером с птичью клетку!

— Да, должна сказать, дом удивительно удобен и просторен во всех отношениях. Когда встанешь, хорошенько его осмотри.

Линда улыбнулась, покачав головой.

— Не хочу. Мне все равно. Пусть дом хоть ломится от шкафов и кладовых — кому нужно, тот и осмотрит. А мне — не нужно.

— Но почему? — спросила миссис Фэйрфилд, с тревогой поглядев на нее.

— Не интересно, вот и все.

— Но отчего же, дорогая? Начни интересоваться домом, хотя бы попробуй. Ради Стэнли. Ему будет горько и досадно, если…

Линда рассмеялась, прерывая ее:

— Можешь не сомневаться, Стэнли будет мной доволен. Кроме того, мне гораздо проще восторгаться тем, чего я никогда не видела.

— Восторгаться, Линда, совсем не обязательно, — грустно сказала пожилая женщина.

— Разве? — Линда поморщилась. — Вот если бы я сейчас вскочила с постели, наспех накинула что-нибудь, помчалась вниз со стремянкой наперевес, развесила картины, пообедала досыта, вывела бы детей на прогулку в сад, а потом уселась там качаться в кресле, и когда вечером Стэнли покажется на пороге, радостно махала ему рукой, — вот тогда все были бы счастливы, ведь таким должен быть нормальный, правильный день у молодой жены и матери…

Миссис Фэйрфилд сдержала улыбку.

— Ну что за вздор! Зачем ты преувеличиваешь? Совсем как ребенок.

А Линда вдруг выпрямилась в постели и сбросила с себя шерстяную кофту.

— Я сейчас сварюсь, изжарюсь, — заявила она. — Не понимаю, что я делаю в этой огромной душной кровати. Сейчас встану.

— Вот и хорошо, дорогая, — сказала миссис Фэйрфилд.

Линда никогда не одевалась слишком долго. Руки у нее порхали. У нее были красивые белые крошечные кисти с тонкими пальцами. Беда лишь в том, что с них постоянно сваливались кольца. К счастью, колец было только два: обручальное и еще одно — на редкость уродливая вещица: квадратная пластинка со вставленными в нее четырьмя опалами, которую Стэнли, по словам Линды, «стибрил у какого-то бродяги» в день их помолвки. Но терялось почему-то именно обручальное. Оно вечно куда-то падало и закатывалось во все возможные углы. Однажды она даже обнаружила его в тулье собственной шляпы. Каждый раз дома поднимался крик:

— Линда опять потеряла обручальное кольцо!

Стэнли Бернеллу было жутко неприятно это слышать. Боже упаси, суеверным он не был — в подобный вздор пускай верят те, кому больше не о чем думать, — но все равно это чертовски раздражало. Тем более что Линда так легкомысленно к этому относилась и подначивала его: «А что, оно правда такое дорогое?» Она хихикала и восклицала, показывая руку без кольца: «Вот видишь, Стэнли, наша свадьба тебе приснилась». Глупо было обращать на подобные вещи внимание, но они его задевали, причем глубоко.

«Забавно, что этой ночью мне как раз снился папа, — подумала Линда, расчесывая свои короткие волосы, которые торчали по всей голове маленькими бронзовыми колечками. — Что же мне снилось? — Нет, она забыла. — Что-то про птицу…» А папа был такой простой, с этой своей ленивой неторопливой походкой. Она положила щетку, подошла к каминной полке, облокотилась на нее, подперев руками подбородок, и посмотрела на его портрет. На фотографии отец смотрелся строго и внушительно: высокий лоб, пронзительный взгляд, лицо чисто выбрито, не считая лохматых бакенбард а-ля лорд Дандрири, свисавших до самой груди. Его запечатлели по моде того времени: он стоял, положив руку на спинку гобеленового кресла, а в другой держал пергаментный свиток.