Кэтрин Мэнсфилд – Алоэ (страница 7)
В кухне под окнами стоял длинный сосновый стол, и за ним пожилая миссис Фэйрфилд мыла посуду после завтрака. Два окна выходили на большую лужайку, которая вела к огороду и грядкам ревеня. С одной стороны лужайка примыкала к судомойне и прачечной, а поверх этого длинного беленого навеса вилась большая узловатая лоза. Вчера Линда заметила, что сквозь трещины на потолке судомойни пробились крошечные спиралевидные усики, а все окна навеса затянула своими густыми оборками приплясывающая зелень.
— Обожаю виноград, — произнесла миссис Фэйрфилд, — но вряд ли он здесь поспеет. Ему нужно австралийское солнце.
И она вдруг вспомнила, как Берил, еще малышкой, срывала белый виноград с лозы на заднем крыльце их дома в Тасмании и ее ужалил в ногу огромный красный муравей. Берил в клетчатом платьице с красными бантами на плечах так ужасно раскричалась, что сбежалось пол-улицы, а детская ножка распухла до огромных размеров!
Миссис Фэйрфилд поцокала языком, и от воспоминаний у нее перехватило дыхание:
— Бедное дитя, как это было ужасно!
И, по обыкновению плотно сжав губы, она пошла к плите за кипятком. Вода в миске с мылом вспенилась и покрылась розовыми и голубыми пузырьками. Голые по локоть руки миссис Фэйрфилд усеивали красноватые пятнышки. На ней были серое фуляровое платье с узором из больших лиловых анютиных глазок, белый льняной передник и высокий чепец из белого тюля, похожий на форму для желе. Под горлом у нее висел серебряный полумесяц с сидящими на нем пятью маленькими совами, а на шее — шнурок для часов из черного бисера.
Трудно было поверить, что они приехали только вчера и что уже много лет она не возилась на кухне — так замечательно ей здесь было, так уверенно и аккуратно ставила она на свои места чистые кувшины, неторопливо и вальяжно перемещалась между плитой и шкафом, заглядывала в кладовую и чуланчик, словно уже изучила здесь каждый уголок. Когда она закончила уборку, вся утварь собралась в одно узорчатое полотно. Миссис Фэйрфилд встала посреди кухни, вытерла руки клетчатым полотенцем и, чуть улыбнувшись, огляделась вокруг: все здесь ей было по нраву, всем она была довольна. Втолковать бы еще служанкам, что вещи важно не просто куда-нибудь прибрать — не менее и даже более важно, куда каждую вещь убирают… Впрочем, им этого не понять: столько раз она пыталась им объяснить…
— Мама, мама! Ты на кухне? — позвала Берил.
— Да, дорогая, я тебе нужна?
— Нет, но тогда я зайду, — раскрасневшаяся Берил вбежала в кухню, волоча за собой две большие картины.
— Мама, что нам делать с этими страшными китайскими картинами, которые Чун Ва подарил Стэнли, когда обанкротился? Раз они провисели несколько месяцев в его фруктовой лавке, об их ценности нечего и заикаться. Не понимаю, почему Стэнли их попросту не выбросит? Уверена, он тоже считает их безобразными, как и мы. Разве что из-за рам хранит, — злобно сказала она. — Надеется, наверное, когда-нибудь их продать. Уф, какие тяжелые!
— А может, в коридоре повесить? — предложила миссис Фэйрфилд. — Там их почти не будет видно.
— В коридоре больше негде: я уже развесила там все снимки его конторы до и после перестройки, подписанные фотографии его деловых знакомых и тот ужасный кадр с Изабель, где ее почти вплотную сфотографировали лежащей на циновке в фуфайке. Места там уже не осталось. — Она окинула безмятежную кухню сердитым взглядом. — А знаешь что? Повешу-ка я их прямо здесь — скажу, что отсырели при переезде. Пусть, мол, пока повисят здесь в тепле, просушатся как следует.
Она пододвинула себе стул, вскочила на него, достала из глубокого кармана на переднике молоток и гвоздь и изо всех сил застучала по шляпке.
— Вот так! По высоте подходит. Подай-ка мне картину, мама.
— Сейчас, доченька, — она протирала резную раму черного дерева.
— Мама, ну
Наконец обе картины висели рядом. Она спрыгнула со стула и спрятала молоточек обратно в карман.
— А вроде ничего. Как ты считаешь? — сказала она. — Да и в любом случае кроме Пэта со служанкой тут на них смотреть некому. Мама, у меня нет паутины на лице? Я заглядывала в шкафчик под лестницей, и мне теперь все время щекотно.
Но не успела миссис Фэйрфилд взглянуть, как Берил снова отвернулась.
— Эти часы не отстают? Неужели еще так рано? Боже мой, кажется, после завтрака прошла уже целая вечность!
— Ах да, — сказала миссис Фэйрфилд. — Надо подняться к Линде и забрать у нее поднос.
— Ну вот! — воскликнула Берил. — Как это похоже на нашу служанку! Просто один в один! Я же четко сказала ей передать тебе, что мне некогда забирать поднос, и попросить тебя сделать это за меня. Мне и в голову не пришло, что она не передаст!
В окно постучали. Берил и миссис Фэйрфилд отвернулись от картин: Линда кивала и улыбалась им сквозь стекло. Щеколда на двери судомойни поднялась, и Линда прошла в кухню. Шляпки на ней не было, кудри на голове взъерошились, а сама она куталась в старую кашемировую шаль.
— Можно мне что-нибудь поесть? — сказала она.
— Линнет, дорогая, мне ужасно жаль. Это я виновата, — сказала Берил.
— Нет-нет, мне совсем не хотелось есть. Иначе бы я позвала, — ответила Линда. — Мамочка, дорогая, заваришь мне чайку в нашем коричневом фарфоровом чайнике?
Линда прошла в кладовую и принялась открывать крышки выстроенных в ряд консервных банок.
— Какое великолепие, скажу я вам! — воскликнула она, возвращаясь с ячменной лепешкой и имбирным пряником. — Целая кладовая и чулан!
— Это ты еще снаружи не была! — сказала Берил. — Там есть конюшня и громадный амбар — Пэт называет его «фуражная», — дровяной сарай и кладовая для инструмента, а посреди всего этого просторный квадратный двор с широкими белыми воротами! Великолепие — не то слово!
— Да я и кухню-то впервые вижу, — ответила Линда. — А мама, я смотрю, уже похозяйничала: все по парам.
— Садись-ка пить чай, — сказала миссис Фэйрфилд, расстилая чистую салфетку на углу стола. — И ты, Берил, выпей с ней чашечку. Я поухаживаю за вами обеими, пока буду чистить картошку к ужину. Прямо не знаю, что стряслось со служанкой.
— Мама, я ее видела, когда спускалась. Она в ванной наверху — распласталась там по полу и стелет линолеум. Так по нему колотила, что я не удивлюсь, если рисунок проступит на потолке столовой. Я сказала не слишком усердствовать с этими кнопками, а то она там сама себя к полу приколотит. Возьми половину моего пряника, Берил. Ну как, нравится тебе дом теперь, когда мы
— Еще как нравится, и сад просто прекрасен, но я чувствую себя совсем на отшибе. Не представляю, чтобы кто-то приехал к нам в гости из города на этом страшном громыхающем автобусе, а здесь наверняка нет никого, кто бы к нам зашел. Для тебя, конечно, это не так уж важно, ведь тебе никогда не нравилось жить в городе.
— У нас же коляска есть, — сказала Линда. — Пэт сможет отвезти тебя в город, когда захочешь. В конце концов, до города каких-то шесть миль.
Это, разумеется, утешало, но в глубине души Берил таилось что-то невысказанное, чего она не выражала словами даже для себя.
— Что ж, во всяком случае, от этого еще никто не умирал, — сухо сказала она, поставив чашку, встала и потянулась. — Пойду шторы повешу. — И она умчалась, напевая:
Но, добежав до столовой, она перестала петь и переменилась в лице: помрачнела и насупилась.
— Какая разница, где гнить — здесь или где-нибудь еще, — сказала она, раздраженно втыкая в красные саржевые шторы негнущиеся латунные булавки.
Оставшись на кухне вдвоем, Линда с матерью немного помолчали. Подперев щеку рукой, Линда смотрела на мать. «Какая она необыкновенно красивая, когда стоит спиной к увитому зеленью окну», — подумала Линда. Во всем мамином облике было что-то уютное, без чего Линда никогда не смогла бы обойтись. Она знала о матери все: о том, что она носит в кармане, как приятно пахнет ее кожа, какие нежные на ощупь у нее щеки, руки и плечи, как еще нежнее поднимается и опускается при дыхании ее грудь, как ее волнистые волосы серебрятся вокруг лба, светлеют на шее и хранят натуральный темный цвет в большом пучке под тюлевым чепцом. Ее изящные руки были украшены двумя кольцами — обручальным и еще одним: крупным старомодным кольцом с темно-красным камнем, которое принадлежало Линдиному отцу. Украшения, казалось, сливались с ее теплой белой кожей… Всегда такая свежая, сочная.
— Мама, от тебя пахнет холодной водой, — сказала она. Старая женщина носила только тонкое льняное белье и летом и зимой мылась в холодной воде — даже если приходилось поливать замерзший кран кипятком из чайника.
— Тебе чем-нибудь помочь, мама? — спросила Линда.
— Не надо, дорогая. Сходи лучше в сад. Я бы, конечно, хотела, чтобы ты присмотрела за дочерьми, но я же знаю, что ты не станешь.
— Очень даже присмотрю. Но, знаешь, Изабель уже взрослее нас всех.
— Чего не скажешь о Кезии, — сказала миссис Фэйрфилд.
— Представляешь, пару часов назад она упала с