Кэтрин Мэнсфилд – Алоэ (страница 3)

— Сейчас мы подъезжаем к месту, которое называют «Квартирами», — сказал кладовщик.

— У нас тут неподалеку тетя-с-дядей живут, — продолжила Кезия. — Тетя Доуди и дядя Дик. У них двое сыновей. Старшего зовут Пип, а младшего — Рэгз. У него баран. Он кормит его из намалированного чайника, надев на носик перчатку. Он нам покажет. А чем баран от овцы отличается?

— Ну, у барана рога и он прет прям на тебя.

Кезия задумалась.

— Тогда я ни за что не хочу на него смотреть! Ненавижу, когда на меня бросаются животные — собаки или попугаи. А вы? Мне часто снится, как на меня бросаются животные — даже верблюды, а головы у них раздуваются и становятся огро-о-омными!

— Ну и ну, — сказал кладовщик.

Впереди ярко засветился какой-то домик, перед которым стояло целое множество двуколок и повозок. Когда они подъехали ближе, из освещенного дома кто-то выбежал и встал посреди дороги, размахивая фартуком:

— Вы к мистеру Бернеллу? — крикнул человек.

— Именно, — ответил Фред, натянув поводья.

— У меня тут для них посылка припасена. Зайдете на минутку?

— Да тут со мной еще детишки.

Но человек уже ринулся обратно через веранду и зашел внутрь через витражную дверь. Кладовщик пробормотал, что нужно «размять ноги», и соскочил с телеги.

— Где это мы? — спросила Лотти, приподнимаясь. Витрина ярко освещала девочек: бескозырка у Лотти сползла набок, а на щеке остался след от пуговицы с якорем, к которой она прижималась во сне. Кладовщик бережно приподнял ее, поправил фуражку и одернул помявшуюся одежду. Моргая, она встала на веранде и увидела, как Кезия словно прилетела по воздуху и приземлилась рядом. Они вошли внутрь теплого задымленного магазина. Кезия и Лотти уселись на бочки, свесив ноги.

— Мать! — крикнул мужчина в фартуке и перегнулся через стойку. — Таббом звать, — сказал он, пожимая руку Фреду.

— Мать! — завопил он. — К нам тут пожаловали две юные леди.

Из-за занавески послышалось тяжелое дыхание:

— Да сейчас, милок.

Чего только не было в этом магазине! Ботфорты и парусиновые туфли, соломенные шляпы и пучки лука висели под потолком вперемешку со связками банок, жестяными чайниками, метлами и щетками. Вдоль стен стояли ящики и бачки, а на полках — соленья, варенья и прочие консервы. Один угол был приспособлен под суконную лавку, и там пахло байковыми рулонами, а другой — под аптеку с резиновыми сосками в коробках и банками с шоколадными червячками. Одна бочка набита яблоками, у другой был кран, и под ним стояла миска, наполовину заполненная патокой, третью изнутри покрывали темно-красные пятна, и к ней был подвешен деревянный ковш с красной от малины ручкой. Стены сплошь заклеены листовками и рекламными плакатами.

Внутри расположилась компания крупных неопрятных мужчин — они травили байки и курили, развалившись на табуретах и ящиках или на каком-то скарбе. Один очень старый, с грязной бородой, сидел вполоборота к другому, жевал табак и издалека плевался в огромную круглую плевательницу, засыпанную опилками, а затем дрожащей рукой расчесывал бороду.

— Так-то вот! — говорил он дребезжащим голосом. Или: — Вон оно как! — Или: — Вот оно что, понимаете ли.

Но никто не обращал на него внимания, кроме мистера Табба, который изредка поглядывал на него и орал:

— Ну хватит тебе, отец!

Тогда старик переставал чесать бороду, заводил руку за ухо и с глуповатым видом морщился: «Ась?», а затем снова опускал голову и принимался жевать табак.

После магазина дорога совсем переменилась: она едва заметно петляла, словно упираясь или стесняясь, пока наконец не прошмыгнула в глубокую долину. Впереди и по обе стороны виднелись выгоны для скота, а дальше поросшие кустарником холмы темными волнами врезались в утреннее небо. Нельзя было себе представить, что дорога продолжается где-то за долиной. Казалось, она достигла здесь своей наивысшей цели и долина завязала на изгибе дороги большой желто-зеленый бант.

— А дом отсюда уже видно? Видно? — запищали дети. Действительно показались дома, точнее, домики — девочки насчитали три, но своего дома не увидели. Кладовщик знал наверняка: он ездил сюда уже дважды. Наконец он ткнул кнутом и сказал:

— Вот первый из ваших выгонов, потом следующий и еще один за ним.

Над краем последнего выгона свешивались ветви деревьев и кустов огромного сада.

От дороги сад был отгорожен белым забором из гофрированного железа. Посредине — настежь распахнутые железные ворота. Повозка с лязгом прокатилась по подъездной дорожке, плетью вившейся по саду и описывавшей петлю вокруг зеленого островка, за которым до самого последнего момента прятался дом. Он был длинный и низкий, с колоннами вокруг веранды и балконом по всему периметру. К двери вели пологие ступеньки. Зыбкая белая громада раскинулась в зеленом саду спящим зверем, и то одно окно, то другое загоралось: кто-то проходил по пустым комнатам с зажженной свечой. В окне нижнего этажа мерцал свет очага; казалось, дом изучал странное, прекрасное волнение, расходившееся вокруг дрожащей рябью. Над крышей, столбами веранды, оконными переплетами покачивался фонарик луны.

— О! — Кезия всплеснула руками. На лестнице показалась бабушка, она держала в руке небольшую лампу и улыбалась. — А у этого дома есть имя? — спросила Кезия, выпархивая из рук кладовщика в последний раз.

— Есть, он называется Тарана, — ответила бабушка.

— Тарана, — повторила Кезия, обхватив руками большую стеклянную ручку двери.

— Дети, побудьте пока здесь, — бабушка повернулась к кладовщику. — Фред, эти вещи можно выгрузить и оставить на ночь на веранде. Пэт тебе поможет, — она обернулась в гулкий коридор и позвала: — Пэт, ты здесь?

— Да, — послышался голос, и ирландский умелец заскрипел новыми сапогами по голым половицам.

А Лотти бродила туда-сюда по веранде, как выпавший из гнезда птенец, то и дело на мгновение замирая с закрытыми глазами: стоило ей к чему-нибудь прислониться, и она тотчас уснула бы.

— Кезия, — позвала бабушка, — можешь понести лампу?

— Да, бабуля.

Старушка встала на колени и вложила ей в руки что-то яркое и живое, а потом поднялась и подхватила Лотти.

— Сюда.

С лампой в руках Кезия пересекла квадратную прихожую, заставленную тюками с мебелью и заполненную сотнями попугаев (правда, только на обоях), и прошла по узкому коридору, по обеим сторонам которого сидели те же бесконечные попугаи.

— Перед сном тебе нужно поужинать, — сказала бабушка, поставив Лотти на пол, чтобы открыть дверь в столовую. — Только не шуми, — предупредила она, — у бедной мамочки голова раскалывается.

Линда Бернелл лежала в длинном тростниковом кресле перед потрескивающим камином, положив ноги на пуфик и укрыв колени клетчатым пледом. За столом посреди комнаты сидели Бернелл и Берил, ели жареные отбивные и пили чай из коричневого фарфорового чайника. Перегнувшись через спинку маминого стула, с белым гребнем в руке, Изабель нежно и сосредоточенно убирала кудри у матери со лба. А дальше круг света от лампы обрывался и голая темная комната стелилась в стороны к пустым окнам.

— Кто там, дети? — Миссис Бернелл даже не открыла глаз, а голос был усталым и дрожащим. — Ну что, кто-то покалечился?

— Нет, дорогая, девочки целы и невредимы.

— Да поставь ты уже эту лампу, Кезия, — сказала тетя Берил, — а не то мы сожжем дом, прежде чем распакуем вещи. Еще чаю, Стэн?

— Ну, пожалуй, налей мне пять восьмых чашечки, — сказал Бернелл, наклоняясь над столом.

— Возьми еще отбивную, Берил. Мясо что надо, не правда ли? Высший сорт, высший сорт. Не слишком сухое и не слишком жирное.

Он повернулся к жене.

— Линда, дорогая, ты не передумаешь?

— Ой, от одной мысли… — она привычно приподняла брови.

Бабушка принесла детям две миски молока и хлеб, и они подсели к столу, раскрасневшиеся и сонные в клубах колышущегося пара.

— Я поела на ужин мяса, — сказала Изабель, продолжая аккуратно расчесывать матери волосы. — Целую отбивную на ужин умяла — с костью и всем остальным, да еще с вустерским соусом. Скажи, папа!

— Не хвастайся, Изабель, — сказала тетя Берил. Изабель, похоже, удивилась.

— Разве я хвасталась, мам? Я и не собиралась хвастаться — просто подумала, им интересно будет. Всего лишь хотела рассказать.

— Очень вкусно, — сказал Бернелл. Он отодвинул тарелку, вытащил из кармана жилета зубочистку и стал чистить свои крепкие белые зубы.

— Мама, пусть Фред перекусит чем-нибудь на кухне, пока не ушел, ладно?

— Хорошо, Стэнли, — она повернулась к выходу.

— Постой. Полагаю, никто не знает, куда положили мои тапочки. В ближайшие пару месяцев мне их не видать?

— Я знаю, — послышался голос Линды. — Они в холщовом портпледе с надписью «Самое необходимое», сразу сверху.

— Мама, тогда принеси их, пожалуйста.

— Хорошо, Стэнли.

Бернелл встал, потянулся и, повернувшись спиной к камину, приподнял фалды.

— Ей-богу, славный огурчик, правда, Берил?

Берил, которая попивала чай, облокотившись на стол, улыбнулась ему поверх чашки. На ней был новый розовый передник. Закатанные до самых плеч рукава блузки обнажали прелестные веснушчатые руки, а собранные в хвост волосы ниспадали на спину.

— Ну что, сколько тебе понадобится на обустройство? Неделя, две? — решил подшутить он.

— Да что ты, — сказала Берил. — Худшее уже позади. Кровати наверху. Вещи в доме. Ваша с Линдой спальня уже готова. Мы со служанкой буквально надрывались весь день напролет, а с тех пор как приехала мама, она тоже работает как вол. Мы ни на минуту не присели. Вот это денек!