Кэтрин Коулc – В погоне за убежищем (страница 20)

— Это, наверное, было страшно.

Не то, что люди обычно говорят. Обычно — ахают, качают головой, выдают дежурные фразы. Я откинулся на спинку стула и потянулся за бутылкой пива. Единственной за вечер. Никогда больше одной — не собирался рисковать, зная, какие гены во мне сидят.

— Это заставило меня еще больше ценить Колсонов.

Большим пальцем Элли поглаживала ногу в медленном ритме:

— Это хороший взгляд на вещи. Но от этого не становится легче.

— Нет. Не становится.

Я оставил тему — с Элли было опасно говорить правду. Я сам себе рыл яму.

— Тебе вообще нравится готовить?

Она решила отпустить меня, дать передышку. Я это оценил. Сделал глоток пива, обдумывая ответ:

— Нравится. Наверное, еще больше бы нравилось, если бы не нужно было каждый день учитывать вкусы маленького гурмана.

Элли усмехнулась:

— Линк до сих пор вспоминает, как я считала вершиной кулинарии виноград в кетчупе.

Я расхохотался:

— Ради всего святого, не подкидывай Кили идей.

— Обещаю. А что бы ты приготовил, если бы готовил только для себя?

Интересный вопрос. Я давно не думал об этом. Обычно в такие дни — на скорую руку или что-нибудь на вынос.

— Не знаю, как ты на это отреагируешь, но... брискет, запеченные макароны с сыром и крошкой сверху, картофельное пюре и шоколадный торт на десерт.

Элли уставилась на меня, а потом уголки ее губ дернулись:

— Что тебе сделали овощи?

— Говорит вегетарианка. Наверняка у тебя контракт с Большой Капустой.

Она расхохоталась. Этот смех — теплый, с хрипотцой, но свободный — окутал меня, как дым. Я не хотел терять это ощущение. Как будто вибрации ее смеха впитывались в кожу.

— Большая Капуста? Звучит заманчиво. Особенно с такими ценами на кейл.

Я поднял бутылку в знак согласия:

— Вот именно.

— Ну, ты же не можешь так уж ненавидеть овощи. В ужине их было полно.

— Если не хочу, чтобы мы с Кили заболели цингой, приходится идти на жертвы.

— Особенно на поле битвы за ужин, — покачала головой Элли, опустила ногу и встала, чтобы забрать тарелки.

— Не надо, — сказал я.

Правда была в том, что я не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Это было глупо. Безрассудно. Но я не мог с этим ничего поделать.

Элли улыбнулась, начиная собирать посуду:

— Ты готовил — я помою. Так честно.

Я отодвинул стул:

— Ладно, буду контролировать процесс, пока готовлю десерт.

— Десерт? Шоколадный торт?

— Шоколадный торт — это на выходные. Сегодня придется довольствоваться ягодными морожеными десертами.

В глазах Элли заиграли огоньки:

— Ягодный десерт — это не «довольствоваться». Это оскорбление для ягод.

Я рассмеялся, пока мы шли на кухню:

— Приношу извинения всему ягодному семейству.

— Уже лучше, — сказала Элли, начав соскребать остатки еды, пока я нарезал ягоды. Но когда она подошла к загрузке посудомоечной машины, я вздрогнул. Все было не на своих местах — тарелки косо, миски под странным углом, чашки стояли так, что вода точно их снесет.

— Шеф…

Я посмотрел на нее:

— Да?

— Почему ты смотришь на меня так, будто я совершаю военные преступления?

Я провел рукой по щеке:

— По правде говоря, ты сейчас глумишься над моей посудомойкой.

Элли уставилась на меня:

— Я все тщательно ополоснула.

Я отложил нож и подошел:

— За ополаскивание — твердая четверка.

— Четверка?! — возмутилась она.

— Но ты сдала. А вот эта башня из посуды — максимум на два с минусом.

Выражение шока сменилось на боевой взгляд:

— Ну ладно, мистер Идеал. Покажи, на что ты способен.

— С радостью.

Я молниеносно взялся за верхнюю полку, выровнял стаканы, переставил миски, переместил пластик наверх.

— Там ему и место! — бурчала Элли.

— Если хочешь расплавить пластик — пожалуйста. Хотя, ты ведь уже успела устроить пожар с кухонной техникой.

Она замерла, а потом рванулась вперед. Я не успел и глазом моргнуть — она схватила шланг с раковины и направила струю прямо мне в грудь.

Мой вскрик был далек от мужественного, но иначе и быть не могло. Я рванулся к ней, перехватил шланг, обхватив рукой талию, чтобы она не ускользнула.

— Ты это заслужил! — хохотала она.

— Сейчас я тебе покажу, что значит заслужил, — сказал я, поднимая шланг.

— Белый флаг! Белый флаг! Я сдаюсь! — просила она сквозь смех.

Ее глаза сияли, цвет их был каким-то новым, как мох у ручья, как первые ростки весной. Она прижималась ко мне, грудь касалась моей, ее тепло будто проникало в меня.

— Извинишься? — хрипло спросил я.