Кэтрин Коулc – В погоне за убежищем (страница 10)

Блядь.

— Доброе утро, семейство Колсон, — раздался мелодичный голос из-за забора.

Прекрасно. Теперь Элли увидит, какой я «отличный» родитель.

Я обернулся и заметил, как ее взгляд сразу упал на лицо моей дочери и тут же отразил тревогу. Большинство людей в такие моменты инстинктивно отступают, боясь детских слез как огня. Но не Элли. Уже через секунду она пересекала двор, направляясь прямиком к Кили.

— Что случилось, подружка? Тяжелое утро?

Кили кивнула, по щекам покатились слезы.

— У меня грустные волосы.

Эта фраза не имела никакого смысла, но Элли это не остановило.

— Ну что ты, грустные волосы — это недопустимо, правда?

Кили снова кивнула, и одна из резинок на косичке соскользнула и упала на каменные плитки дорожки.

— А как мы можем сделать их веселыми? — спросила Элли, глядя только на мою дочь.

— И-и-им нужна... бодрость.

— Я разберусь, — сказала Элли, стянув с запястья две резинки.

— Мы опоздаем…

— Папааа, ну пожааалуйста! Я не хочу грустные волосы!

Взгляд Элли метнулся ко мне, пальцы уже начали разбирать косички Кили.

— Сколько у нас есть времени, шеф?

Я скривился.

— Вообще-то я шериф, но... — мысленно прикинул: если превысить скорость на восемь километров… — Пять с половиной минут.

— Без проблем. Освобожу вас через четыре. — Пальцы Элли замелькали в волосах моей дочери, ловко собирая сначала два хвостика, а затем заплетая в узор, который я даже представить себе не мог. — Это рыбий хвост. Моя любимая прическа в детстве.

— А кто тебе их заплетал? — спросила Кили.

Невинный вопрос ударил как ножом. Я ни черта не умел в этом, а ее мать считала косички глупой тратой времени. В представлении Лии, проявление любви к дочери заключалось в том, чтобы записать ее в шестилетнем возрасте в программу по французскому.

В глазах Элли мелькнула тень.

— Мама… когда могла. Или няня.

— А мама говорит, что косички — это глупости.

Элли взглянула на меня, ища в моих глазах хоть какой-то отклик. Но я ничего не выдал.

— Наверное, это и правда глупости. Но они веселые. Мне нравится заплетать волосы. Смотри. — Элли наклонилась, чтобы Кили увидела тонкую косичку, уложенную у нее наподобие ободка.

Все в этой женщине было как произведение искусства. От аккуратной косички до одежды — вроде бы случайной, но идеальной. Широкие штаны оливкового цвета доходили до середины икры, открывая загорелую, подтянутую кожу. Белый топ без рукавов заканчивался ровно там, где начиналась резинка брюк, обнажая тонкую полоску кожи, которую мне безумно хотелось коснуться. А на шее — целая охапка ожерелий: красные, розовые, голубые, бирюзовые бусины — цвета, будто сотканные из самой Элли. Хотелось схватиться за них и притянуть ее к себе.

Блядь.

— Крутая у тебя косичка, подружка, — сказала Кили, сияя улыбкой.

Пальцы Элли летали по волосам, создавая узор, на который мне и трех часов бы не хватило.

— Спасибо. Она заставляет меня чувствовать себя принцессой, которая прячется от всех.

— А я могу быть тайной принцессой? — спросила Кили, в голосе уже не грусть, а восхищение.

— Думаю, ты уже ею являешься.

Кили захихикала:

— А что ты делала в доме миссис Хендерсон? Пряталась от злой королевы?

Уголки губ Элли дрогнули.

— На самом деле я теперь там живу.

— Правда?! — взвизгнула Кили.

— Правда. — Элли закрепила вторую косу и выпрямилась. — Две минуты в запасе, шеф.

— Шериф, — буркнул я.

Элли одарила меня широкой улыбкой, и черт бы побрал — она попала точно в грудь.

— Папа, смотри, какие у меня веселые волосы! — Кили закружилась, ее косички закрутились следом.

Моя девочка была счастлива. Это главное. И сделала ее такой Элли.

— Спасибо, — процедил я.

— Почему звучит так, будто тебе только что выдрали зуб мудрости? — усмехнулась она.

— Супербабушка говорит, он ворчит, потому что не ходит на танцы, — с готовностью добавила Кили.

Из Элли вырвался смех — обволакивающий, теплый, хрипловатый. Как шелк.

— Вот как? — ее глаза блестели. — Знаешь, я вчера устроила отличную танцевальную вечеринку под *NSYNC, пока ты не вломился ко мне.

— А что такое *NSYNC? — спросила Кили, явно сбитая с толку.

Элли театрально прижала руку к сердцу.

— Ты разбиваешь мне сердце! С этим надо что-то делать, подружка. Срочно займемся твоим музыкальным воспитанием.

— Господи, только не это, — пробормотал я.

Элли снова рассмеялась, и мне захотелось утонуть в этом звуке. Она протянула Кили ладонь для пятюни.

— За это — начнем прямо сегодня. Я составлю микс лучших хитов.

Кили подпрыгнула, вскидывая кулачки вверх:

— Танцыииии!

— Сначала в школу. Первый класс никого не ждет, — сказал я, в голосе уже проскальзывала суровость.

— Пока, Элли! — закричала Кили, мчась к моей машине. Я нажал на брелок, чтобы разблокировать двери.

— Пусть у тебя будет бодрейший день! — крикнула Элли ей вслед. — И спасибо за пиццу, шеф!

— Пожалуйста, — выдавил я, будто анаконда сдавила мне голосовые связки.

Но я не обернулся. Не позволил себе снова взглянуть на ту магию, что витала вокруг нее — дикую, непредсказуемую. Я уже видел такую.

Моя мать тоже когда-то читала мне сказки с голосами и интонациями, а потом стояла на крыше, уверяя, что умеет летать, как дракон из книги. С иглами в венах.

Детство научило меня одному: Магия того не стоит.

6