Кэтрин Коулc – Прекрасное изгнание (страница 34)
Кай: Это нечестно. Лолли, наверное, подкупает ее брауни с травкой.
Я фыркнула от смеха.
Я: Брауни — это прекрасно. Только без травки. После всего, что я слышала о Ро, которого случайно накрыло в колледже, я держусь подальше.
Фэллон: Ты про это??
Она скинула видео, которое мы видели миллион раз, но оно все равно не надоедало. Роудс бродил по саду Лолли и напевал цветам, разговаривая с ними.
Роудс: Ты же говорила, что удалила это! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!
Фэллон: Извини. Я солгала. Это слишком бесценно, чтобы удалять.
Кай: Фел крошка, но страшная. У нее слишком много компромата на нас всех.
Фэллон: И вам всем стоит об этом помнить, когда я попрошу помочь на школьной ярмарке в следующем месяце.
Были кое-какие протесты, но в целом все согласились. Если твоя сестра работает в органах опеки, как тут откажешь?
Выключив двигатель, я выскользнула из кабины и жестом подозвала Брута. Мы направлялись прямо в галерею, так что поводок я не брала и поклялась бы, что мой пес глянул на меня с благодарностью.
Стоило мне захлопнуть дверцу, как знакомая темная шевелюра показалась в проеме задней двери. Исайя расплылся в улыбке, выходя наружу.
— Как моя любовь всей жизни?
Я скорчила рожицу:
— Жива-здорова, сердцеед.
Он направился ко мне, присев, чтобы почесать Брута.
— А говорят, теперь уже ты — сердцеедка. Говорят, сегодня утром у тебя был папочка миллиардер.
Он приподнял брови, подчеркивая намек, и я почувствовала, как загорелись щеки.
— Все не так, — пробормотала я.
— Ну конечно, не так.
Я показала ему средний палец, а Исайя лишь рассмеялся.
Он поднялся, и я заметила глину, размазанную по его поношенной футболке.
— Слышал, ты привезла новую работу. Нужна помощь?
Меня накрыла волна благодарности — не за саму помощь, а за то, что он отпустил тему. Исайя любил поддевать, но всегда был рядом, когда было нужно.
— Было бы здорово. Она еще не до конца высохла, надо аккуратно.
Исайя отсалютовал двумя пальцами и направился к кузову моей машины. У меня был специальный защитный чехол для перевозки работ — на случай, если пойдет дождь, пойдет снег или, как сейчас, поверхность будет еще липкой.
Он привычно откинул крышку, но, дойдя до картины, вдруг остановился и взглянул на меня:
— Арди. Это потрясающе.
Щеки мои снова вспыхнули.
— Спасибо. Это… эм…
— Необычно, — закончил он за меня.
Я кивнула:
— Выводит меня из равновесия.
Исайя улыбнулся:
— Если тебе кажется, что ты стоишь голая перед толпой — значит, это стоящее. Важное.
— Говорит человек, который обожает позировать обнаженным.
Он рассмеялся:
— Справедливо. Пойдем, занесем ее. Люди с ума сойдут, когда увидят.
Живот скрутило от волнения. Я надеялась, что зрители почувствуют связь с этой работой… но в то же время не была уверена, что смогу с ней расстаться. И это было проблемой.
Мы осторожно пошли к черному входу, стараясь не задеть ни одну машину и не споткнуться. Завидев нас, Ханна бросилась к двери:
— Я подержу.
— Спасибо, — сказала я и оглянулась, проверяя путь.
Мы внесли картину и поставили ее на мольберт, который оставил Денвер. Видимо, он хотел сфотографировать работу, прежде чем убрать ее в одну из студий для сушки.
— Вау, — пробормотала Ханна, голос стал мягким. — Это потрясающе.
— Спасибо, Ханни.
Она вздохнула, провела рукой по растрепанным рыжим волосам:
— Мне самой пора браться за работу. Я отстаю.
Я внимательно посмотрела на нее. Под глазами — темные круги, пальцы испачканы краской.
— Ты в порядке?
Ханна выдала вымученную улыбку:
— Мне тяжело идет этот проект.
Я-то знала, каково это.
— Хочешь, я гляну? Поговорим, поищем идею вместе. Я с этой тоже застряла, но потом все сложилось.
— Я помогу, — вмешался Исайя. — Я, конечно, по глине, но искусство есть искусство, да?
Ханна засияла, будто мы протянули ей мешок с бриллиантами:
— Было бы здорово. Спасибо.
Над дверью звякнул колокольчик, и я обернулась. Денвер вел внутрь какого-то мужчину. Не того журналиста с другого дня. Этот выглядел… скользким. И очень богатым.
Блестящие туфли, совершенно неуместные в горах. Безупречно отглаженные черные брюки. Белоснежная рубашка, аккуратно заправленная. Часы в алмазной окантовке. Даже волосы уложены волнами с гелем — как скульптура.
Мужчина скользнул по нам взглядом, но тут же остановился на картине.
— Скажите, это ее новая работа?
— Да, — ответил Денвер, улыбаясь, как кот, проглотивший канарейку.
Брут прижался ко мне, молча давая понять, что он рядом. Я положила руку ему на голову.
— Арден, это Квентин Арисон. Он хотел ознакомиться с работами до аукциона, — представил Денвер, все еще с той же самодовольной улыбкой.
Взгляд Квентина метнулся ко мне, резкий, заставляющий отступить. Брут зарычал, и я даже не пыталась его остановить. Квентин уставился на меня, не проявляя ни страха, ни сомнений.
— Арден Уэйверли. Такая юная и красивая женщина создает такие мрачные полотна. Интересно.