Кэтрин Коулc – Прекрасное изгнание (страница 100)

— Это мы.

— И еще кое-что.

— Все, что угодно, — прошептала я.

Его натруженные пальцы коснулись кольца:

— Когда мы поженимся, я думаю, нам обоим стоит сменить фамилию.

— Какую ты выбрал?

В его глазах вспыхнуло золото:

— Колсон.

Ничего не могло быть более правильным.

Отрывок из «В ПОГОНЕ ЗА УБЕЖИЩЕМ»

Пролог

Элли

ДВАДЦАТЬЮ ГОДАМИ РАНЕЕ

Все было очень розовым. Нет, не так. Если бы это было действительно так, мне, может, и понравилось бы. Это ощущалось бы, как клубничные леденцы или яркие цветы, которые я видела повсюду, когда папа возил нас на Средиземное море. Но это… было на полшага выше полного ничто.

— Тебе нравится? — спросила мама, сжимая руки, будто выжимала из них воду. Хотя она этого почти никогда не делала. Или вообще никогда.

Я оглядела комнату, вчитываясь в каждую деталь: тяжелые шторы с волнистыми краями — дизайнер сказал, что это «фестоны», но мне это только картошку в мундире напомнило — и плюшевое одеяло с бледно-розовыми цветочками. Этот розовый был повсюду. Но это был единственный цвет, который мне достался. Один шаг выше пустоты.

— Красиво, — прошептала я. Просто это было… не мое.

Мамины плечи опустились, и я почувствовала себя последней сволочью. Она подошла ближе и обняла меня одной рукой.

— Я старалась, — прошептала она.

Я сжала губы в тонкую линию. Я научилась это делать — сжимать рот так крепко, чтобы все мои правды не вырвались наружу. Чтобы не разлились, как нефть в море.

— Все нормально.

Когда дизайнер спросила, чего я хочу от своей новой комнаты, я ответила — радугу. Папа похоронил эту идею быстрее, чем я успела моргнуть.

— В нашем доме не будет этого идиотизма. Это не то, что выбирают люди с положением, — сказал он.

Дом. Вот где был настоящий идиотизм. В этом пентхаусе с видом на Центральный парк не было ничего домашнего — это я знала точно.

Я бывала в местах, которые ощущались как дом. Квартира моей подруги Кейт в Бруклине — там было полно хаоса и света. Ее мама-художница разрешала рисовать на стенах в спальне. А мне даже постер повесить не позволяли.

— Мне очень нравится подоконник, — сказала я, потому что это было правдой. Я выскользнула из маминых объятий — не могла одновременно нести свою обиду и ее боль. Перешла к лавке у окна, обитой той же розовой тканью с цветами, что и постель.

Я хотела залить комнату яркими красками. Чем ярче — тем лучше. Но хотя бы окно осталось.

Я прислонилась к подушкам, уткнулась лбом в стекло и увидела парк — наш с Линком побег. Хотя теперь он там бывал редко. Он уже в выпускном классе, почти на свободе. А я… останусь здесь. Одна.

Мама подошла ко мне, тоже уставившись в парк, будто и сама хотела найти там свободу. Но она теперь почти не выходила на улицу. Будто это причиняло боль.

Иногда мне казалось, что она тает на глазах, становится призраком, которого я могу видеть лишь в редкие моменты.

Ее пальцы мягко перебирали мои волосы — они постоянно меняли цвет, в зависимости от света. В основном они были светло-каштановыми с блеском золота, но иногда в них вспыхивали рыжие искры. Мама называла их волшебными.

— Скучно, да? — спросила она.

Я удивленно подняла брови, глядя на нее.

Мамины губы чуть тронула улыбка:

— Можешь быть честной. Ни единого настоящего цвета. А моя девочка — это радуги.

В груди сжалось. Вдруг захотелось плакать. Не потому что грустно, а потому что я вспомнила, как это — чувствовать, что мама меня видит. Что она на моей стороне.

— Я что-нибудь пролью, и папа разозлится, — пробормотала я.

Мама поджала губы.

— Знаешь что? Думаю, пора внести кое-какие изменения. Я видела в магазине неподалеку радужное одеяло. Купим его и подушки. Думаю, с цветочными шторами и сиденьем у окна будет отлично смотреться.

— Правда? — спросила я, в голос просочилась надежда. Мама почти никогда не шла против воли папы.

Ее бледно-зеленые глаза, такие же, как у меня, вспыхнули — словно в них проснулась жизнь. И немного борьбы.

— Думаю, нам стоит нарисовать радугу на стене. Над кроватью.

У меня отвисла челюсть.

— Нарисовать радугу на стене?

Из ее горла вырвался смешок.

— Что, боишься испачкаться?

Я вскинула подбородок:

— Никогда. Я не такая, как папа, не боюсь делать что-то своими руками.

Мамины руки метнулись вперед, и она защекотала меня в бока.

— Уверена? А вдруг испачкаешься в радужные брызги?

Я завизжала, откинувшись на кровать, и завертелась, пытаясь вырваться.

— Я тебя сама в радугу вымажу!

Из коридора донесся хохот, чуть более низкий, чем в прошлом году. Мой старший брат выглядел почти взрослым. Он окреп от хоккея — играл в местной лиге, несмотря на раздражение папы — и у него уже появлялась темная щетина. Старшая сестра Кейт, Анджелина, говорила, что у него «мечтательные» глаза. Фу.

— Угрозы радугами. Берегись, мам, — сказал Линк с блеском в глазах.

Мама улыбнулась ему — той самой улыбкой, которой я не видела уже много месяцев.

— Я справлюсь, — сказала она и, распрямившись, усадила меня. — Мы собираемся нарисовать радугу над кроватью Элли. Поможешь?

Линк удивленно вскинул брови, но тут же его лицо омрачилось, и он быстро надел улыбку.

— Я за.

— Как бы не так, — раздался новый голос из коридора.

Это был не крик. Нет, он никогда не кричал. Но в этом голосе было что-то, от чего у меня сжался живот. Потому что папины наказания были не обычными. Он не бил и не запрещал телевизор. Он отбирал самое дорогое.

Кружок, который ты любишь. Книги. Подругу. И заменял на то, что, по его мнению, «приличной девочке» нужно. То, что я ненавидела. Моя жизнь каждый раз становилась чуть теснее.

Папины темные глаза блеснули, и Линк тут же шагнул вперед, встал между нами и им. Щека у папы дернулась в знакомом ритме — я давно научилась следить за этим. Это был мой сигнал — беги и прячься.

Будто Линк прочел мои мысли — он крепче обнял меня и придвинулся к маме. Готовясь.

Один уголок рта у папы дернулся — в усмешке, как у злодея из мультика.

— Как благородно.