Кэтрин Кей – Тайна стоптанных башмачков (страница 9)

– Это очень больно, – пожаловалась девушка.

Она вовсе не собиралась откровенничать с этим грубым человеком, который дважды едва не отнял у нее жизнь и, безусловно, при необходимости без колебаний довершил бы свое дело, однако слова лились изо рта сами собой. Ей просто требовалось хоть с кем-то поделиться, слишком много навалилось на нее одну, и, как назло, рядом не видно никого заслуживающего доверия. В темноте вообще фактически никого не видно. И в этом тоже плюс – можно представить на месте Охотника кого-нибудь доброжелательного. Отца или хотя бы Даниэля. Того, кому можно рассказать о переживаниях.

– Кажется, меня сбила машина. Я… в больнице. В большой палате. Там очень яркий свет, мне просто ужасно больно, и еще… еще меня тошнит, – пожаловалась она.

– Тебе больно – значит, ты еще жива. – Утешение, если это было оно, казалось странным, но Охотник продолжил: – Один мой знакомый упал с лошади, приложившись головой, его после этого тошнило так сильно, что не стал бы рассказывать при дамах. Но ничего, выжил.

Анна кивнула, забыв, что ее вообще-то не видно в темноте. Кажется, симптомы и вправду похожи на сотрясение, и это чудесная новость. Если у нее всего лишь сотрясение, жить она будет. Но почему тогда все время теряет сознание?

– Думаю, тебе пока лучше здесь, чем там… Но вообще, знаешь, ты очень везучая. Никогда не видел такого везения. И я тебя не убил, и Король, и Королева, хотя всерьез собиралась… Готов спорить, что ты еще поживешь и весьма удивишь всех своих врагов, – философски заметил ее собеседник.

Он не старался ее утешить, не обещал, что все обязательно сложится хорошо, но от его грубоватых слов вдруг стало как-то легче. А может, вовсе не от его слов, просто потому, что она наконец смогла выговориться и вдруг перестала быть одна, лицом к лицу со своим страхом.

– Спасибо, – поблагодарила девушка абсолютно искренне.

– Пожалуйста, – ответил Охотник. – Обращайся, если что. И кстати, подумай о том, что, если все сложится плохо, терять тебе все равно нечего. А так хоть доброе дело напоследок сделаешь.

Девушка сжала зубы. Ну конечно, достаточно крохотной капельки сочувствия, чтобы она расслабилась и поверила если не в его доброту, то хотя бы в нейтральное отношение. Проклятая темнота, набрасывающая покрывало на самые неприглядные детали, заставляющая довериться тому, кому не следовало. А чего еще ждать, ведь она убила его драгоценного Короля, а его самого весьма ощутимо ударила в пах, что бывший рыцарь (а рыцари бывшими не бывают), конечно, расценил как подлый прием. Где уж тут дождаться доброжелательности.

– И снова спасибо, – буркнула она, укладываясь на матрас и отворачиваясь от Охотника с мыслью, что хорошо бы он исчез вместе с ночью и больше никогда не попадался на ее пути. Но нет, такого большого подарка она не получит.

– Пожалуйста. Обращайся.

Анна не ответила. Какое-то время она вслушивалась, но слышала лишь сладкое сопение Жана, девушка даже не поняла, лег ли Охотник или так и продолжал сидеть в темноте. Впрочем, это было абсолютно не важно, и Анна снова как-то незаметно заснула.

На этот раз она очутилась в огромном зале, освещенном лишь слабым пламенем свечей, теплящихся по углам в больших чугунных канделябрах.

В темноте за спиной кто-то стоял. Девушка не слышала ни единого шороха: ни шелеста одежд, ни звука дыхания, – только ощущала чье-то присутствие, и от этого ощущения по спине пробегали мурашки.

В этом зале вообще словно было разлито ощущение тоскливой безнадежности, которую девушка вдыхала вместе с воздухом, а еще во всем этом чувствовалось нечто странное… Присмотревшись, Анна поняла, что во всем помещении нет ни единого окна. Раньше она никогда не испытывала ощущения клаустрофобии, а тут вдруг, несмотря на большие размеры зала, испугалась. Она словно очутилась в огромной усыпальнице, пронизанной могильным холодом.

– Я все-таки умерла? – спросила девушка.

Каждое ее слово казалось кусочком льда, со звоном падающим на плиты пола, ей под ноги.

– Нет, пока что еще нет, – ответил тихий, слегка хрипловатый голос – казалось, с ней говорил сам ночной мрак. – Танцуй. Ты должна танцевать. Ты жива, пока танцуешь. Перестанешь – и тут же умрешь.

– Я… – Анна запнулась. – Я не умею танцевать.

– Это твои сложности. И твой собственный выбор, – равнодушно отозвался голос.

Она не хотела верить, но все же поверила. А потому поднялась на носочки и сделала первый шаг. Это было, наверное, так же сложно, как первый самостоятельный шаг в ее жизни – когда ребенком она только-только училась ходить. Так же сложно и страшно.

– Ты не хочешь умирать. Разумный выбор, – резюмировал голос. – Посмотрим, как долго ты сумеешь продержаться и сколько пар башмачков сносишь.

– Раз, два, три. Раз, два, три, – принялась отсчитывать девушка, чтобы не сбиться с ритма.

Темный зал молчаливо наблюдал за ней, и Анна чувствовала его неодобрение и спокойное ожидание. Тьма знала, что рано или поздно танцующая слишком устанет и сдастся. Тьма не спешила, ведь в ее распоряжении была целая вечность.

– Просыпайся, нас зовут. – Голос был живым и очень теплым – по сравнению с тем, которым разговаривала тьма, поэтому Анна с облегчением открыла глаза, но вздрогнула, наткнувшись на равнодушный взгляд Охотника. – Тебе принесут умыться и все такое, а мы подождем снаружи, – сообщил он и тут же поспешил уйти.

Оба сна (хотя ни один из них не являлся сном в полной мере, и девушка явственно это чувствовала) не шли из головы, но Анна попыталась хоть немного отстраниться от них и с наслаждением умылась какой-то особенно чистой и освежающей водой, нежно пахнущей неведомыми травами. Она с ног до головы отерлась влажной простыней, а затем переоделась, привела себя в порядок и позавтракала оставленными для нее лепешками и фруктами.

– Я расчешу твои волосы, – предложила девушка, принесшая воду. Одна из тех, в чьем присутствии априори чувствуешь себя неуклюжей растрепой и замарашкой.

– Спасибо, – не стала спорить Анна.

Одна из подчиненных Госпожи, одетая в легкие бело-зеленые одежды, взяла с подноса костяной гребень и принялась расчесывать волосы гостьи. Это оказалось неожиданно приятно – гребень скользил легко, словно ласково поглаживал. Вот у папы постоянно возникали проблемы с расчесыванием. Он так и не научился хорошо заплетать дочери хоть сколь-нибудь приемлемую косу, а расческа в его руках скакала, словно норовистая лошадь, умудряясь при этом запутаться в волосах не хуже репья. В младшей школе учительница все время сама переплетала Аннины волосы, правда, папа этого никогда не замечал – как бы ни была причесана его принцесса, она казалась ему самой красивой.

– Лучше подстричь девочку и не мучить, – сказала как-то бабушка, папина мама.

Но Анна отстояла свое право носить длинные волосы. Отчасти из вредности, а отчасти из-за того, что у мамы на всех фотографиях были именно длинные, красиво причесанные волосы.

Самой Анне тоже никогда не удавалось достигнуть блестящего результата, и со временем она смирилась со своей неидеальностью, с тем, что никогда не станет такой же красивой, как мама.

Однако сегодня, взглянув в круглое зеркало, которое ей подала девушка, Анна не поверила собственным глазам. Это казалось магией, но ее непослушные, вечно спутанные волосы лежали идеальными мягкими волнами, их темно-каштановый цвет слегка смягчился, приобрел золотистые переливы. Да и само ее лицо неуловимо изменилось – сегодня оно выглядело каким-то особенно гладким, словно фарфоровым, а серые глаза ярко сияли, словно в них зажглись искорки.

– Это магия места, – пояснила девушка в зеленом, заметив, что гостья недоверчиво разглядывает себя в зеркале. – Здесь все живет и расцветает, здесь нет потерь и боли.

Анна кивнула и тут же с практичностью, присущей современной девушке, представила, за какие деньги можно было бы продавать путевки на остров посреди этого дивного озера. Ей даже явственно представились рекламные лозунги – что-то вроде: «Омоложение с гарантией. Всего за один сеанс. Спешите. Количество мест ограничено!»

Одновременно где-то в подсознании мелькнула мысль, что хорошо бы просто остаться вот здесь, позабыв о всех делах и проблемах. И тогда уже станет не важно, что происходит в мире, откуда она попала сюда, что с отцом и Даниэлем. Даже мысль о Принце показалась ей бледной, словно выцветшей.

– Следуй за мной, – поманила ее девушка.

Пришлось все же подчиниться.

У выхода ждали Охотник и Жан. При виде нее мальчишка даже присвистнул.

– А ты изменилась, – сказал он, с присущей детям откровенностью пялясь на Анну. – Как будто светишься.

Охотник отвернулся, словно и не слыша его, и Анне стало слегка досадно. Теоретически она понимала, что ему вовсе не от чего испытывать к ней симпатию (и даже наоборот, имелись все причины для взаимной неприязни, если не ненависти), и все же в кои-то веки ей хотелось быть прекрасной и привлекать к себе мужские взгляды, а кроме Охотника других кандидатов в округе не наблюдалось – не считать же за мужчин тонкокостных длинноволосых юношей в зеленом, наряду с девушками составлявших свиту Госпожи.

Госпожа все так же сидела на своем троне, словно и не вставала с него.

«Вдруг она мутант и это не трон, а часть ее тела?» – подумала Анна, представив себе эту картинку, но смутилась и покраснела под взглядом Госпожи.