Кэтрин Чиджи – Мир глазами Тамы (страница 4)
– У тебя вроде был отличный первый урожай.
– Да, только птицы много поклевали. Сетки нужны.
– Но это пока не катастрофа.
– Нужно молиться, чтобы еще неделю не было дождя.
– Ну-у…
– Извини. Я знаю, что вам-то как раз дождь не помешал бы.
– Роб им просто одержим. Каждое утро проверяет показания приборов, даже если на улице сушь. И прогноз погоды по всей стране мы должны слушать в полном молчании.
– Как-то это немного чересчур. – Тут она посмотрела вверх, и я увидел, что у нее другое лицо: глаза темнее, щеки более впалые. Сестра. – За нами кто-то наблюдает, – прошептала она.
– Что?
– Вон там, – она кивнула на меня.
Марни тоже подняла взгляд, и я подумал, что она улыбнется, узнает меня, протянет руку, чтобы я мог на ней примоститься, ту самую руку, которую я считал матерью, но она застыла. Как в землю вросла.
– Что с тобой, Мар?
– Кажется, это та сорока, которая на меня напала.
Холодно, холодно, хоть с неба и смотрит горячим глазом солнце.
– Они запоминают лица, я читала. Запоминают своих врагов.
– Я не враг.
– Ты забрала птенца.
– Я
– Только не отводи взгляд. Они боятся зрительного контакта. И руками не размахивай. Видишь? Все нормально. С нами ничего не случилось.
– Пообещай ничего не говорить Робу, а то он сюда с ружьем примчится.
– Ты, наверное, шутишь.
Я не услышал ответа Марни – они были уже довольно далеко, и осталось неизвестным, шутит она или нет. Женщины уходили прочь, к дому, оставляя за собой дорожку из вишневых косточек.
– Я вернусь домой, – сказал я в тот вечер сестре. Это стало моей второй ошибкой.
– Ты и так дома, – ответила она.
– Я не буду больше жить в сосняке.
Она ухватила меня за крыло и пригвоздила коготками к земле.
– Ты одной с нами крови. Ты должен быть со своей кровной родней. Мы учим тебя всему. Всем птичьим премудростям, которые ты должен был узнать, если бы она не держала тебя в плену.
– Я скучаю по ней.
– Что? Что, что, что? Как умерла наша мать?
– Погибла. Смерть от машины.
– Кто убивает машинами?
– Люди.
– Кто эта женщина?
– Человек.
– Наш отец помрет от стыда и горя. Его последний оставшийся сын собрался жить в доме с человеком. Смерть от стыда и горя.
– Я тут чужой. Я скучаю по ней.
– Ты ведь знаешь, он станет винить меня. Он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости от стыда и горя.
– Он любит тебя. Больше всех.
– Я могу прямо сейчас закричать и позвать его.
– А я могу заклевать тебя. Разодрать тебе клювом горло.
– Вот видишь, ты – птица.
– Я скучаю по ней. Она меня любит.
Хватка коготков сестры чуть ослабла.
– С кем я буду играть с листьями?
– Все листья твои.
– Они мне не нужны.
– Когда у меня открылись глаза, я подумал, что ее ладонь – это моя мать.
– У нас нет матери.
– Да, у нас нет матери.
– Смерть от машины.
– Смерть от машины.
– И братьев тоже больше нет. Братьев, которые говорили с нами изнутри скорлупок. Смерть от холода.
– Смерть от холода.
– А ты, последний сын, покидаешь сосняк, чтобы жить в доме с человеком.
Но она отпустила мое крыло.
В сумерках, когда дневные птицы перекликались и пели гимны, а ночные глухо ухали, овцы белели в лучах заходящего солнца, а черные вишни свешивались с черных деревьев, я полетел домой. Приземлился прямо на карниз окна прачечной и трижды постучал клювом по стеклу. На нем все еще оставались силуэты птиц, которые приклеили к нему, чтобы я не поранился, а еще я увидел другую птицу, с меня размером, она стучала клювом одновременно со мной, хотя я был совсем один. Я постучал еще раз, и еще, и вот Марни с мокрыми волосами и черными, словно вишни, глазами выглянула из неосвещенной комнаты.
– Ой! – воскликнула она, когда разглядела меня, я услышал это через стекло, единственную приглушенную ноту. – Это ты, правда?
Сидя на карнизе, я сказал то, что должен был сказать в соснах:
– Мар, Мар, Мар, Мар.
Свое первое слово. Первое человечье слово.
– Что? – проговорила она, а потом: – Роб!
Она открыла окно, и я повторил:
– Мар, Мар. Мар, Мар.
– Ты слышал?
– Ага.