Кэтрин Чиджи – Книга вины (страница 7)
Улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок, Утренняя мама открыла дверь:
– Доктор Роуч, добро пожаловать.
К тому времени ему было, наверное, лет восемьдесят, но он проворно выбрался из машины, держа в одной руке сумку, а второй откидывая со лба густые серебристые волосы. Как обычно, на нем был костюм-тройка, который выглядел на размер больше нужного и висел на его худощавой фигуре.
– Ах, как приятно снова подышать свежим воздухом, – отозвался он, закрывая глаза и делая глубокий вдох. – Лондон – выгребная яма, и Берлин ничуть не лучше.
За ним из машины стрелой выскочил фокстерьер и взбежал по ступенькам.
– Привет, Синтия, душка! – сказала Утренняя мама. – Какая же ты резвая!
Она наклонилась погладить собаку, хотя терпеть ее не могла, потому что та рвала ее чулки.
– Мальчики, – поприветствовал нас доктор, по очереди пожимая нам руки, но осторожно – вдруг у нас что-то болит или мы чувствуем себя неважно. Он никогда не помнил, кто какой цвет носит, и не делал вид, что может отличить нас друг от друга. За это мы его и любили. – Как у нас дела сегодня?
– Хорошо, спасибо, – сказали мы, потому что это было вежливо и потому что большего сейчас от нас и не ждали.
– Да вы выросли как минимум на фут. Гиганты! Чем это вас таким кормят? А?
Такие вопросы ответа не требовали.
– Прошу, – сказала Утренняя мама, жестом приглашая его в оружейную, где на многоярусной подставке были расставлены кусочки кекса “данди”, пирожные с помадкой и имбирные печенья. С угощениями для доктора Роуча она всегда очень старалась.
Мы пользовались оружейной только в дни визитов доктора Роуча, а в остальное время бывать там строго запрещалось, хотя Дневная мама каждую пятницу ходила протирать от пыли фарфоровых лошадок и листья филодендрона. В высоких неглубоких витринах, стоявших вдоль одной из стен, больше не было оружия, но на потертой бархатной обивке остались вмятины от прикладов, а в ящиках для патронов перекатывалось несколько свинцовых дробинок. Еще мы нашли старый журнал учета трофеев, завалившийся за нижний ящик. В нем перечислялась вся дичь, которую подстрелили первые хозяева дома, страница за страницей шли куропатки, фазаны, тетерева, зайцы, лисы, олени. Помню, однажды Ричард Джонс пробрался в оружейную, расставил фигурки лошадей в непристойные позы и сломал одному из жеребят тонкую ножку, что кончилось огромным скандалом. Утренней маме пришлось отправить жеребенка в Лондон, чтобы его незаметно починили, но место склейки все равно было видно.
Доктор Роуч уселся на парадный диван, обтянутый ситцем, и взял кусочек кекса.
– То, что надо. Не церемоньтесь, ребята, угощайтесь.
Пока Утренняя мама разливала кофе, мы набросились на пирожные с помадкой, не обращая внимания на вызванную Заразой тошноту и кусая мягкую розовую глазурь, чтобы поскорее добраться до маслянистого бисквита. Блаженство.
– Синтия, фу! – прикрикнул доктор Роуч, когда собачка попыталась вскарабкаться на парадный диван. –
Мы все посмотрели на мордашку Синтии.
– Она ведь… – начала Утренняя мама. – Она… другая?
– Мне было интересно, заметите вы или нет, – сказал доктор Роуч.
Я присмотрелся повнимательнее – и Синтия действительно показалась мне другой. Шерсть более шелковистая, глаза блестят ярче. И как будто похудела.
– Иди сюда, девочка. – Лоуренс поманил ее, шевеля пальцами у самого пола, но она не стала подходить к нему, как подходила всегда, чтобы ей почесали спинку и пожали лапу.
– Ей шел второй десяток, и организм начал отказывать, – сказал доктор Роуч с едва заметной дрожью в голосе. – Мне пришлось принять очень трудное решение.
Он откашлялся, поправил жилет. Когда они с Утренней мамой обменялись взглядами, я понял, что они хотят защитить нас от правды, а правда – это смерть.
– Но вот же она, – сказала Утренняя мама. – Хвост торчком, глаза горят.
– Вот она, – подтвердил доктор Роуч. – Ей почти год.
Значит, это другая собака. Новая Синтия.
– Что? – не понял Лоуренс.
Мы с Уильямом переглянулись и закатили глаза.
– Она просто выглядит так же, – сказал я.
– Что? – повторил Лоуренс, но мы видели, что до него начало доходить.
– Это был самый гуманный выход, – сказала доктору Роучу Утренняя мама. – Вы заботились о ней как могли.
– Да, безусловно, самый гуманный выход, – подтвердил он. – И мне действительно кажется, что она все еще со мной.
Собачка запрыгнула к нему на колени, и он потрепал ее рыжие уши.
– Очень надеюсь, что мне хватит времени на этом свете, чтобы присмотреть за ней. Эгоистично ли я поступил, что завел ее в таком преклонном возрасте? Даже не успев попрощаться с той, первой? Это жестоко, да?
– Вовсе нет, – сказала Утренняя мама.
Доктор Роуч приезжал в “Капитана Скотта” раз в два месяца на протяжении всей нашей жизни. Он был запечатлен на многих наших детских фотографиях: то слушает наши сердца, то заглядывает нам в рот, то берет у нас кровь, то сияет улыбкой на заднем плане, как дедушка, пока мы пытаемся поймать Синтию за хвост. Он сажал нас к себе на колени со словами: “Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата”, и мы чувствовали прохладу его руки у себя на затылке. Когда мы стали немного постарше, он разрешал нам постукивать себя по колену молоточком для проверки рефлекса, сначала замирая, а потом резко дергая ногой, чтобы рассмешить нас. Мы знали, что он ездит по всей стране и бывает в других приютах “Сикомор”, но нам не хотелось ни с кем его делить. Для нас он был только нашим.
– Можно нам погулять с Синтией в саду? – спросил Лоуренс.
– Конечно, – отозвался доктор Роуч. Ему как раз нужно было время, чтобы поговорить с Утренней мамой о наших симптомах и лечении и просмотреть записи за последние два месяца.
– Синтия! Синтия! – позвал Лоуренс, снова пошевелив пальцами, но она, похоже, не знала своей клички, поэтому он подхватил ее на руки и вынес на улицу.
Когда мы выходили из комнаты, Утренняя мама открыла “Книгу снов”, а доктор Роуч достал блокнот и ручку.
– Ну-ка, поглядим, чем вы там занимались во сне! – бросил он нам вслед. Его всегда это очень интересовало, однажды он сказал, что у него целый отдел сотрудников, изучающих наши сны, на что Утренняя мама заметила, что это вовсе не повод нам возомнить о себе невесть что.
Сад был полон пчел, которые сновали в буддлее и лаванде, заползали в наперстянки и выползали обратно. Поросшие мхом стекла старой теплицы – опасной и поэтому запретной для нас – горели изнутри ярко-зеленым светом. Кисти глицинии свисали с ветвей, точно перьевые боа, а островки розовых гвоздик с зазубренными лепестками источали приятный особенный аромат. Под защитной сеткой от насекомых в огороде подрастала капуста: без сетки гусеницы проели бы ее насквозь, и все труды пропали бы зря. Было бы до слез обидно, правда же? Птицы опускались на каменную стену, усаживались прямо на острые сверкающие осколки и глядели по сторонам – они были очень легкие, и поэтому им не было больно. Потом они перелетали на дубы и каштаны и клевали шарики из семян, которые мы подвесили к веткам. Мы слепили их вместе с Дневной мамой на День рукоделия, когда она объясняла, что надо бережно относиться к дикой природе. Мы натерли сало, смешали его с маком, льном, овсом, просом и кукурузой и мяли, пока эта масса не становилась мягкой и липкой от тепла наших рук. Птицам шарики нравились, они теперь не голодали зимой, и мы знали, что сделали доброе дело.
Лоуренс нашел палку, бросил ее, чтобы Синтия принесла, и вскоре она сообразила, чего от нее хотят. Ему не хватало сил зашвырнуть палку далеко, но Синтия все равно уносилась вперед с невиданной быстротой, через несколько секунд возвращалась с добычей, клала ее к ногам Лоуренса и выжидательно смотрела.
– Можно мне попробовать? – спросил Уильям, и, конечно, Лоуренс тут же протянул ему палку, потому что такой у него был характер.
Уильям замахнулся, спросил: “Готова, девочка? Готова?” – и все тело Синтии напряглось в предвкушении, а потом он дернул рукой, и Синтия рванула за палкой – которую он так и не бросил. Он покатился со смеху, а потом повторил свой трюк еще раз. И еще раз.
– Хватит, Уильям, дай ей уже эту палку, – сказал я.
– Ладно, ладно. Это просто шутка.
Он изо всех сил швырнул палку, и она исчезла в гуще папоротника.
Синтия бросилась за ней, ныряя в пышные заросли, – мы видели, как вайи дрожали, когда она шарила в них.
– Ну и где она, а, девочка? – спросил Уильям, подбегая к Синтии.
Мы с Лоуренсом последовали за ним, но медленнее: у Лоуренса болели суставы, а я по-прежнему чувствовал слабость, и сердце у меня слегка трепыхалось. Иногда Зараза действовала на нас сильнее, чем на Уильяма. Я изо всех сил старался не думать об этих трепыханиях, ведь наши настоящие родители умерли от сердечного приступа еще молодыми, и из “Книги знаний” я усвоил, что
– Ты и правда туповатая, да? – говорил Уильям, когда мы наконец его догнали. Мы увидели, что Синтия сбила одно из наших жертвоприношений садовым богам – крошечный птичий череп, нанизанный на длинную травинку и подвешенный в зеленой чаще папоротника. – Вот же она, идиотка.