Кэтрин Чиджи – Книга вины (страница 9)
На следующий день, после того как мы рассказали о своих снах, Утренняя мама достала из коробки три ампулы и переломила их стеклянные шеи. Она набрала лекарство в шприцы, а мы повернулись на бок и спустили пижамные штаны, обнажая бедра. Перед тем как ввести иглу, она говорила: “Сейчас будет маленький укус”, чтобы боль не оказалась для нас неожиданностью. Потом она отправилась на кухню готовить завтрак, мы пошли делать утреннюю зарядку, а вернувшись в столовую, обнаружили, что на длинном сосновом столе, за которым мы всегда сидели, ждут кружки с какао. Уильям насыпал себе целую кучу сахара, а Лоуренс не добавил сахара вообще. Они оба пили свое какао горячим, обжигаясь, а я ждал, пока мое затянется пленочкой. Потому что мы не были одинаковыми. Не были.
Нэнси
Девочка по имени Нэнси старалась не щуриться. Старалась не двигаться.
– Ну и где же наша ослепительная улыбка? – спросил отец.
Ее рука уже устала держать лейку в форме слоника над клумбой с васильками, но она смотрела в камеру и терпела как могла.
– Хорошо! – сообщила мать. – Наклони голову чуть-чуть влево. Еще чуть-чуть. Вот так.
От бликов на стеклянных стенах теплицы болели глаза. В саду было слишком жарко, солнце светило слишком ярко, и она вылила на васильки столько воды, что они уже утонули, а землю вокруг корней размыло. Но чем быстрее отец закончит съемку, тем быстрее она сможет вернуться в прохладный дом, снять клетчатые бриджи и белую блузку, которые нельзя пачкать, и выпить газировку, украшенную мятой, как взрослый коктейль.
– А теперь ты смеешься, – скомандовала мать. – Папа очень смешно пошутил, и ты просто умираешь со смеху.
Нэнси даже не знала настолько смешных шуток, но послушно схватилась рукой за грудь, как будто ей не хватает воздуха.
– Отлично! – выкрикнула мать. – Кеннет, смотри! Ты снимаешь? Умница, зайка.
Она подошла, поправила атласный бант в волосах Нэнси и попросила ее сесть на траву, скрестив ноги и подперев подбородок кулаком левой руки. Но осторожно, не ерзать сильно. Бриджи пачкать нельзя.
Когда пленка закончилась, отец помог Нэнси подняться на ноги, а мать взяла лейку в форме слоника и повесила на специальный крючок в сарае.
– Получилось что-нибудь? – спросила Нэнси. – Как ты думаешь?
– Кадры будут что надо, – сказал отец и заправил прядь волос ей за ухо.
Нэнси надеялась, что снимки вышли удачными. Вернувшись из фотоателье, родители будут внимательно их рассматривать, отмечая, как она растягивает губы в улыбке, как морщит нос, когда смеется. Заметна ее ямочка на щеке или нет. Через то ли плечо перекинуты ее длинные черные волосы.
– Покрути сережки, зайка, – напомнила мать.
Со дня рождения Нэнси прошло несколько месяцев, но уши по-прежнему болели. Она поворачивала сережки каждые несколько дней, чтобы дырочки не зарастали.
– Что будешь на ужин? – спросила мать, когда они вернулись в дом, где полупрозрачный тюль смягчал свет, льющийся из окон, и размывал все происходящее на улице.
– Тосты с фасолью, – сказала Нэнси, хотя они ей не очень нравились.
Винсент
В июне, через три месяца после первого сна Лоуренса о девочке в лесу, я тоже начал видеть ее во сне. Она бежала между деревьями в длинном воздушном платье, спутанные волосы развевались у нее за спиной, и их кончики задевали мои протянутые руки. Сквозь листву пробивался лунный свет, и ночные птицы окликали меня человеческими голосами.
– О чем они говорят? – спросила Утренняя мама.
– Я… я не помню. Я кричу девочке, чтобы она остановилась, предупреждаю, что она упадет. Сначала это игра, но потом уже не игра.
– Почему не игра?
– Нам нельзя быть на улице так поздно. Никто не знает, где мы.
– У нее есть имя?
– Нет. Никакого имени. А потом она спотыкается и падает. Я пытаюсь помочь ей, а она плачет и плачет. И на этом все.
Утренняя мама записала мой рассказ.
Мы с братьями понятия не имели, кто эта девочка, и решили, что просто выдумали ее – собрали по кусочкам, взяв что-то от деревенских девочек, что-то от Евы из “Книги знаний”, что-то от моделей под схемами для вязания из “Женского мира”, куда мы украдкой заглянули пару раз, хотя журналы, как и газеты, предназначались только для взрослых. Это ведь так и работает, да? Чуть-чуть отсюда, чуть-чуть оттуда? Так сказал нам доктор Роуч, а уж он-то, раз у него целый отдел сотрудников, должен знать. Сны Лоуренса об этой девочке были приятнее моих – они с ней бежали по весеннему лесу, и солнце освещало ее обнаженную кожу, белую, как зубная паста, а среди цветущего терновника жужжали шмели.
Только Уильям боялся этой девочки и своих снов о ней. Только Уильям никогда о них не рассказывал. Я изо всех сил старался его подбодрить, напоминая, что девочки не существует, – невыносимо было видеть его таким подавленным. Я бы что угодно сделал, лишь бы ему помочь.
Сердце у меня тогда по-прежнему трепыхалось, и такую слабость я раньше никогда не испытывал, иногда по утрам мне еле хватало сил выбраться из постели. Я бы с удовольствием остался там на весь день, дремал бы под вязаным одеялом, возвращаясь обратно в свои сны, чтобы поймать девочку, когда она будет падать, – в этот момент мне всегда становилось жутковато, – но я заставлял себя встать. Нельзя было позволять себе лениться, потому что такой настрой позволяет Заразе победить, а если она победит, ты сам же и будешь виноват. Каждый день в любую погоду я первым делом надевал шорты и майку и отправлялся с братьями в сад на утреннюю зарядку. После разминки мы доставали руками до пола, отжимались и прыгали “звездочкой”, по очереди считая до десяти, а потом бежали круг за кругом вдоль каменной стены, пока не начинали задыхаться. Если даже Лоуренс мог бежать, несмотря на больные суставы, то и я мог.
На уроках на той неделе мы раскрашивали контурные карты, которые Утренняя мама начертила на бумаге для выпечки, взяв за основу образец из вкладыша в “Книге знаний”. Мы разложили их на большом занозистом столе, служившем нам рабочим местом в Дни рукоделия, но бумага все время скручивалась в рулон, так что приходилось придерживать ее левой рукой, а раскрашивать правой. Уильям все перепутал и начал раскрашивать океаны вместо материков. Ну а что, сказал он, как тут отличить воду от суши, если видишь только очертания? И это ведь была чистая правда – у моего брата всегда был особый взгляд на мир. Утренняя мама сказала, что не может дать ему новую карту, потому что у нее нет запасных, они не растут на деревьях, а Уильям, улыбаясь своей прекрасной улыбкой, спросил: разве они не из бумаги? На это Утренняя мама ответила, что видит, к чему он клонит, но у нее нет на это времени.
Она написала на доске
– 29 марта 1912 года в маленькой палатке вдали отсюда, на замерзшем антарктическом континенте, умирали трое мужчин, трое героев, добравшихся до Южного полюса. – Нам нравилось воображать себе эту маленькую палатку, а еще нам нравился фрагмент последнего письма Скотта: – …Навеки оставшегося в истории прощания с Англией, в котором он писал: “Я лично не жалею об этом путешествии. Оно показало, что англичане могут переносить лишения, помогать друг другу и встречать смерть с такой же величавой храбростью, как и в былое время. Мы пожелали отдать свои жизни за это дело ради чести своей родины”[4]. Но не будем забывать и о его товарище, капитане Отсе, – продолжала Утренняя мама. – Получив обморожение рук и ног, Отс пожертвовал собой, чтобы спасти остальных. Он знал, что из-за него экспедиция продвигается очень медленно, поэтому свернул свой спальный мешок из оленьей кожи, сказал спокойно и вежливо: “Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро” – и вышел из палатки в снежную бурю навстречу верной смерти. – Тут Утренняя мама улыбнулась. – Истинный британец. Пример для всех нас. Никаких жалоб. Никакого лишнего шума.
Я продолжал штриховать карандашами одни и те же участки, накладывая серый на голубой, белый на серый, чтобы создать впечатление бесконечного снега и бесконечного льда, пока бумага не заблестела, как яблочная кожура. Когда я закончил, у меня устала рука.
И тут я увидел это.
– Утренняя мама? – сказал я, поднимая вторую руку.
Она прервала чтение последних наставлений Скотта его жене насчет сына (
– Да, Винсент?
– Здесь две Новые Зеландии.
– То есть?
Я показал ей свою карту, указав на Новую Зеландию с правого края и на Новую Зеландию с левого края.
– И посмотри, два российских полуострова.
У нее был растерянный вид.
– Здесь какая-то ошибка.
– Это после того, как они подписали Гетеборгский договор? – спросил Уильям. – Когда Гитлера разорвало на кусочки и одни страны получили больше земель, а другие меньше?
Утренняя мама начала листать восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), как будто могла найти там ответ.
И почему мы не замечали этого раньше? Две Новые Зеландии и два российских полуострова, выступающих в два Беринговых моря. Неужели такое бывает? Могут ли в мире быть два одинаковых места? Все горы, дороги и реки точь-в-точь такие же, все магазины и дома, все люди?