Кэтрин Бейквелл – Цветочное сердце (страница 40)

– Ты умирал, – шепнула я.

Папа наклонил голову и стиснул край моего одеяла. Когда он посмотрел на меня, глаза у него были ясными и полными надежды, но блестели от слез.

– Тебе нужно пойти к Ксавье. Попросить свою силу обратно. Потребовать ее назад!

– Ксавье нужна моя магия. – Я прижалась к стене и искоса посмотрела в окно на холмы, ярко-зеленые в свете полуденного солнца. Когда-то мы с Ксавье играли в догонялки и катались по склонам, пока наша одежда не становилась салатовой. – У Ксавье есть шанс доказать, что он хороший человек. Совет дал ему важное задание, и, думаю, к завтрашнему дню Ксавье сможет его выполнить с помощью моей магии.

Среди мелодичного пения птиц на улице мне слышались их смех и отчаяние. Эмили Кинли. А теперь и Дэниела Уотерса.

– Папа, Ксавье первым приготовил это снадобье. Оно не должно было вызывать такую реакцию. Предполагалось, что зелье поможет людям. Ксавье хочет исправить ситуацию. – Я вытерла слезы рукавом и снова уставилась в окно. Вытерпеть ослепительно-яркий свет было проще, чем отцовское горе. – Папа, Ксавье сказал, что любит меня, тем не менее заключил со мной сделку, чтобы лишить магической силы. Возможно… возможно, он считал, что делает мне одолжение… – Я покачала головой, прижимая ладонь к глазам. – Ксавье действительно добрый. Он позволяет мне делать глупости; позволяет мне плакать; научил меня большему, чем любой из других моих наставников… И Ксавье очень переживает за своих посетителей. Думаю, с помощью моей магии он на самом деле мог бы сделать что-то хорошее.

– Тебе нужно поговорить с ним. Может… может, выполнив это свое задание, Ксавье вернет тебе силу?

Друг сказал, что надеется работать со мной как с партнером. Он хотел, чтобы я была рядом. Как подруга. Как партнер. Как кто угодно, лишь бы мы были вместе.

– Наверное, Ксавье нужно хорошо себя проявить. Нужно показать мне, что он не такой, каким его все считают.

– Ты его любишь?

Вспомнился Ксавье, его краснеющие щеки, ладони, аккуратно накрывающие мои, когда он стоял рядом со мной у обрыва и кричал; когда он держал надо мной зонт и радовался моим победам – тот Ксавье напоминал мне парня, которого я любила.

Которого я любила.

Я до сих пор любила его.

– Да, – шепнула я.

Папа накрыл мою ладонь своей:

– Если у вас разное понимание того, что хорошо и что дурно, в этом нужно разобраться сейчас. Прежде чем ты разобьешь себе сердце, пытаясь изменить любимого. – Папа вздохнул, наклонив голову. Прядь рыжих волос упала ему на лоб. – Я по-настоящему любил твою мать. Но мы с ней… видели мир по-разному. Я почти не рассказывал тебе о матери. Это старая рана, и я сожалею, что не поведал тебе больше. Твоя мать во многом не соглашалась с Советом. Она готовила снадобья, которые причиняли вред людям и дурманили их. Твоей матери были по силам великие дела. Проблема заключалась в том, что она верила, будто творит добро. – Ударившись в воспоминания, папа закрыл глаза и сильно наморщил лоб. – Имоджен считала свою магию даром, она считала себя даром, и, мол, не ее дело прятать чары от тех, кто в ней нуждается. Мол, ее посетители имеют право самостоятельно распоряжаться своим будущим, как во имя добра, так и во имя зла. Мол, последствия неважны… Я с ней не соглашался. Мы можем любить человека всей душой, а заставить его измениться – нет. Это зависит от него самого. Понимаешь?

Да, я понимала, но от папиных слов у меня в сознании что-то изменилось, словно ключ в замок вставили. Мадам Бен Аммар возглавляла поиски того, кто продает «эйфорию». Если моя мать торговала сводящими с ума снадобьями, это зелье наверняка входило в их число. Возможно, Имоджен даже знала какое-то противоядие. Если сообщить ее местонахождение членам Совета, они сумели бы арестовать Имоджен и выбить из нее ответы, как им всегда хотелось. Наверное, это помогло бы советникам простить некоторые промахи Ксавье.

Я соскользнула с кровати, потерла лицо руками и взяла ленту, привязанную к столбику кровати. Распустила волосы, потом торопливо снова заплела их в косу; пальцы двигались проворно, словно некий механизм.

– Мне нужно с ней поговорить.

Папа откинулся на спинку стула и, моргая, стал смотреть, как я ношусь по комнате.

– В смысле… с твоей матерью?

– Да. – Я расхаживала туда-сюда перед ним, зашнуровывала ботинки, гадая, как добраться до Имоджен. До нынешнего дня меня это не беспокоило. – Я не могу пользоваться своей магией, – тихо проговорила я. – А мадам Бен Аммар…

– У меня есть кое-что, – проговорил папа.

Я остановилась, хмуро глядя на него.

Отец поднялся со стула, явно о чем-то вспомнив.

– Я мигом.

Папа вернулся несколько минут спустя и вложил мне в руки длинную прямоугольную коробку из светлой древесины с буквой К, неровно вырезанной на крышке. Несколько месяцев прошло с тех пор, как я видела ее в последний раз. Несколько месяцев с тех пор, как в мой день рождения она появилась у нас на пороге.

Я изумленно уставилась на папу.

– Но ведь я… но ведь я ее выкинула!

– Я не хотел, чтобы однажды ты об этом пожалела, – заявил папа, вверх-вниз растирая мою руку ладонью. – Она причинила боль нам обоим. Но я горячо любил ее. А ты… ты заслуживаешь возможности поговорить с ней, если хочешь. Задать ей вопросы. Попрощаться с ней.

Дрожащими руками я сняла крышку и обнаружила подарок, присланный Имоджен мне на день рождения, нетронутым.

Во-первых, свернутую записку:

«С днем рождения, Клара! Скоро ты станешь ведьмой и, надеюсь, будешь следовать зову сердца во всем. Съешь много торта и живи красиво. Захочешь навестить меня – просто сожги этот шарм.

Во-вторых, шарм под запиской. Он отличался от большей части магии, которую меня учили использовать. Подарок оказался не визиткой, не порошком в пузырьке, не красиво переливающейся жидкостью, а пучком ярко-зеленых листьев, высохших от времени. «Душица, чтобы найти свой путь». Листья обернули бумагой и проткнули посредине иглой. Связали пучок не веревкой, а длинным локоном рыжих волос. Ее волос.

Имоджен я совершенно не помнила. Меня это не интересовало. После вреда, который она нам причинила, места в моей жизни мать не заслуживала. Я понимала, что если сожгу шарм, если встречусь с ней, то открою дверь, которую больше не смогу закрыть.

В груди стало тесно, когда я поставила коробку на пол и начала крутить шарм на свету.

Какой окажется Имоджен? Она полюбит меня? Заставит сомневаться в себе, сомневаться во всем, чему я научилась у Ксавье? Исказит мои взгляды на мир?

Папа коснулся моего плеча – и я вздрогнула.

– Тебе необязательно к ней идти, – проговорил он.

Магии я лишилась. Я больше ничем не могла помочь Ксавье и пострадавшим от «эйфории». Перспектива остаться беспомощной на всю жизнь казалась болезненнее перспективы увидеться с матерью.

– Я должна пойти.

Папа растянул губы в улыбке, скорбной и гордой одновременно, и крепко меня обнял.

– Запомни, Клара: изменить мы никого не в силах. И изменить свою сущность – тоже. Что бы ни сказала Имоджен, тебе одной решать, кто ты есть и что хорошо, а что плохо.

Раз Имоджен торговала «эйфорией» и прочими магическими средствами, манипулирующими чужими жизнями, я заранее знала, что человек она нехороший. За эти принципы и собиралась крепко держаться.

Только мне все равно было страшно.

Я медленно оторвалась от папы и достала спичку из коробка, лежащего на тумбочке. Папа отступил на шаг, прижав ладони к сердцу, словно в какой-то молитве.

Я зажгла спичку и дрожащей рукой поднесла ее к шарму.

Яркий свет мгновенно ослепил меня. Я заморгала, зрение восстановилось. Черный, пахнущий душицей дым повалил от шарма, как из фабричной трубы, и окутал меня. В ушах засвистел порывистый ветер. Дым не жег мне глаза, но затуманивал обзор.

Стоило отмахнуться – он тут же рассеялся. Я охнула. Папа исчез. Нет, исчезла вся моя комната со светлым деревом и неяркими красками.

Я стояла в другом, залитом янтарным светом, помещении с яркими занавесками и большими овальными зеркалами. Разные кристаллы и самоцветы свисали с потолка, как дождевые капли. Несколько золотых флюгеров под потолком указывали на меня. Во всей обстановке чувствовался какой-то организованный хаос – тут и там столики или старые дорожные сундуки, заставленные банками, горшками и стаканами. В одной емкости плавало нечто вроде маринованных лягушачьих лап, другая была наполнена сахаром.

Любопытнее всего показалось огромное число ароматов в столь тесном пространстве. Пахло теплым чаем, лимоном, кардамоном, сиренью, свежескошенной травой и почему-то даже дождем. Слева от меня тянулась лестница, словно клетка, окруженная перилами. Наверху краснел занавес из бусин.

Над головой у меня зазвенел колокольчик.

Откуда-то из-за занавеса раздался голос:

– Сейчас спущусь!

У меня аж сердце замерло.

Голос моей матери.

19

Моя мать появится с минуты на минуту.

Чтобы отвлечься, я прошлась по части дома, которая использовалась как лавка. В задней части комнаты, почти у каждой стены, высились стеллажи. На первый взгляд на них стоял тот же товар, что у Ксавье и у других магов. В маленьком зеленом пузырьке якобы содержалось средство для роста волос. «От яда сумаха», – гласила этикетка на баночке. Неподалеку обнаружилась квадратная красная бутылочка. «Вызывает грипп», – предупреждала ее белая этикетка.