Кэтрин Бейквелл – Цветочное сердце (страница 42)

Глаза жгло от слез. Легкость пузырька создавала неверное впечатление о вреде, которое причинило его содержимое. Дэниелу. Эмили. Очень многим другим.

И все из-за Ксавье.

– Противоядие ты тоже продаешь? – спросила я.

Имоджен сложила руки на груди.

– Противоядие пока не создано, но когда люди покупают «эйфорию» у меня, я объясняю им, чего ждать. Предупреждаю их о безумии, о невиданном удовольствии. Они решаются на покупку. Я не как Совет, не лишаю своих посетителей свободы. Они согласны рисковать.

Гнев поднялся по пищеводу, горячий и едкий, как желчь.

– Ты сводишь их с ума! Я видела детей, обезумевших из-за этого снадобья. – Я представила Ксавье, слезы на его глазах, колючие побеги, оплетающие тело, боль в его взгляде. Как отчаянно пытался он помочь отцу и дочери Кинли! – Ты совсем не чувствуешь раскаянья?

– Я не несу ответственности за выбор своих посетителей.

– Значит, ты бессердечная, – заявила я.

Имоджен шагнула ко мне, сверкая глазами:

– Бессердечно узурпировать магию и прятать ее от тех, кто умоляет о помощи. Совет даже не пытается создать средства для страдающих от меланхолии, мании, нервов, поскольку слишком боится заниматься хоть какими-то сердечными делами…

– Вмешиваться в сердечные дела небезопасно, – возразила я уже тише, потому что теперь была не так уверена. Сама хорошо знала, что такое сердечная боль. Что такое одиночество. Если ту боль можно было сделать терпимой… разве не хотелось бы мне, чтобы кто-то этим занялся?

– Позволять людям страдать тоже небезопасно.

Имоджен была права.

Гнетущая тишина повисла между нами.

– Совет не всегда справедлив, поэтому я обратилась за помощью в другое место, – проговорила Имоджен. – Мы с моим ковеном не допускаем, чтобы деспотизм мешал нам помогать людям…

– Члены твоего ковена тоже торгуют «эйфорией»?

– Да, но…

– И ядом? – Я приблизилась к ней на шаг, и наши взгляды встретились. – Его вы тоже предлагаете?

Имоджен не ответила.

– Вы не такие благородные, какими себя изображаете, – заявила я и подумала о мадам Бен Аммар, женщине, которую легко назвала бы героиней. Сейчас она отчаянно разыскивала этих преступников. Таких, как моя мать. – Кто члены твоего ковена? Где они?

Имоджен снова покачала головой и обняла себя крепко-крепко, словно взяла в тиски.

– Об этом я говорить не буду.

– Ты пятнадцать лет со мной не говорила! – зло напомнила я. – Люди страдают, мама, и если ты могла бы положить этому конец…

Непонятное мне слово эхом зазвучало в моих ушах, резкое и неблагозвучное, как скрежет ногтей по стеклу. Потрясенная этим звуком, я упала на колени и выронила пузырек с «эйфорией». Он негромко звякнул о половицы и укатился прочь.

Перед глазами заплясали точки. Когда я повернула голову к Имоджен, шею жгло от напряжения. Мать подняла палец. Карие глаза смотрели грустно.

– Послушай, – начала она. – Если я расскажу тебе слишком много, Совет выпытает из тебя правду. Если такое случится, они выследят мой ковен, члены которого придут за тобой, хоть ты и моя дочь. Понимаешь? Если ты как-то помешаешь нашей работе, если доложишь Совету, мои партнеры разыщут тебя и убьют.

Комната накренилась, словно палуба корабля в шторм.

– Ты… ты околдовала меня…

– Извини. Нужно было, чтобы ты меня выслушала.

Так Имоджен относилась бы ко мне, если бы не бросила нас с папой? Наказывала бы проклятиями за плохое поведение?

Я на четвереньках отползла прочь и прислонилась к полке со снадобьями. Насколько хватало глаз, везде стояли пузырьки с пурпурным снадобьем, бессчетные ряды «эйфории», один за другим.

Доказательство позора Ксавье. Доказательство боли, которую он причинил другим, а моя мать так безответственно распространяла.

Я бросилась вперед, хлестнула рукой по полке и смела все пузырьки с «эйфорией» на пол. Они разбились, половицы покрылись слоем пурпурного зелья.

Имоджен вскрикнула и схватила меня за запястья. Я вырывалась, ненависть к ней звенела в ушах, как боевой клич. Лицо залила горячая краска, дикая часть меня побуждала заорать на Имоджен, сделать ей больно, высказать, как сильно я ненавижу ее за то, что она сделала и не сделала за все эти годы.

Но я была не такой, как моя мать.

Вырвавшись из тисков Имоджен, я поднялась на ноги. Чем дольше смотрела на нее, тем сильнее кипел внутренний гнев.

Махнув рукой, Имоджен смела битое стекло в стоящее рядом мусорное ведро. Ее карие глаза стали холодными и грустными.

– Клара, – начала она твердо и, наверное, с материнской заботой, – я хочу лишь сказать, что ты можешь использовать магию для великих дел. Для дел, не ограниченных позволениями Совета…

– Я вообще не могу использовать магию! – рявкнула я.

Лицо Имоджен стало белее мела. При виде ее шока я испытала престранное удовольствие.

– Что?!

Гнев кружил голову и затягивал. Хотелось обвинить Имоджен во всем. Использовать свою боль как оружие против нее.

– Так и есть, – ответила я. – Твоя дочь никогда не станет ведьмой, потому что отдала свою магическую силу.

Имоджен поднесла руку ко лбу, словно сама мысль о подобном причиняла ей боль.

– Ты отдала ее? Кому?!

– Ты не выдашь мне свои секреты. Вот и я от тебя утаю имя.

Ведьма категорично покачала головой:

– Нет, нет, мне неинтересно, кто это. – Она отвернулась и провела рукой по своим кудрям. – Когда ты была маленькой, я благословила твою магию, чтобы та росла сильной, как сорная трава.

Как сорная трава. Все теории Ксавье обо мне – о том, что моя магия необычная, непокорная, слишком могущественная, – оказались верны.

– Ты прокляла меня?

– Нет, благословила.

Для благословения требовались намерение, мощь и, самое важное, любовь. Это пугало меня и сбивало с толку, но не так сильно, как страх в глазах матери.

Линия роста волос Имоджен заблестела от пота.

– Послушай, я благословила твою магию таким образом: если кто-то отнимет ее у тебя, она станет настолько дикой, что убьет нового владельца.

У меня душа ушла в пятки. Чтобы не упасть, я схватилась за полку.

– Что?!

– Я поступила так, чтобы тебя защитить, – ответила Имоджен негромко и спокойно, словно усмиряя дикую лошадь.

В тот момент я и чувствовала себя дикой лошадью. Шагнула к Имоджен и, пригвоздив ее взглядом, схватила за перед блузки.

– Ты должна это остановить, – прошипела я.

Глаза Имоджен стали такими круглыми, что я увидела ее радужки целиком. Заметно дрожа, она подняла вверх руки:

– Я ничего не могу поделать. Если захвативший твою магию погиб, можешь принести его или ее ко мне…

– Он не погиб, – перебила я. Подобное казалось бессмыслицей, непостижимым уравнением, фантазией о несуществующем цвете. Ксавье Морвин не погиб. – Создай мне портал, – потребовала я. Чем больше говорила, тем труднее становилось дышать. Грудь вваливалась. Окружающий мир сжимался. Сердце стучало так быстро, что аж гул слышался. – Я опишу тебе его дом.

Имоджен кивнула, но подняла палец:

– Ради твоей и моей безопасности я должна наложить на тебя умалчивающее заклинание. Ты не сможешь рассказать ни обо мне, ни об этой лавке, ни о чем-то услышанном сегодня, какими бы чарами ни обрабатывал тебя Совет.