Кэтрин Бейквелл – Цветочное сердце (страница 25)

– Это здорово, – проговорила я. – Пожалуй, она умнейший человек из всех, кого я знаю.

– Да, наверняка. – От нежной улыбки у Робин заблестели глаза. Склонившись над саквояжем для снадобий и торопливо черкнув что-то в блокноте, ученик негромко охнул и вручил мне другую бутылочку, наполненную ярко-оранжевой жидкостью. – Ваш отец принимает и это снадобье. Оно для сердца.

Вот она, встреча с горькой реальностью, которая портила любезности, лишала юмора папины остроты и шутки. Он потупился.

– Как его сердце? – шепотом спросила я.

– Лучше.

Только этого ответа было катастрофически недостаточно, чтобы меня успокоить. Магия крепко стиснула мне внутренности. «Ты убиваешь его», – заявила она.

– Дело в цветочном яде. Пульс у вашего отца по-прежнему нестабильный. – Признание прозвучало так, словно вина лежала на Робин, а не на мне. – Временами он страдает от головокружения и кажется слишком бледным. Поэтому приходится делать так, чтобы он побольше сидел, и как минимум раз в час мерить ему пульс.

Я тяжело опустилась на диван, вглядываясь в лицо отца и в темные круги у него под глазами. Я стиснула юбки и почувствовала, что дышать стало сложнее обычного.

Мое внимание переметнулось к карманным часам Робин, которые служили незаменимым помощником во время измерения пульса папе.

– Самих цветов в его организме больше нет, и нас теперь беспокоит только их яд. Но даже в этом плане ситуация улучшается. – От полной надежды улыбки на щеках у помощника появились ямочки. – Время и магия способны творить чудеса. – Легкое прикосновение к папиному плечу не заставило себя ждать. – Прекрасный пульс!

– Я стараюсь, – усмехнулся папа. Он повернулся к Робин, и от игривой улыбки уголки его глаз прорезали морщинки. – А теперь вот моя единственная, неповторимая дочь вернулась домой после долгой учебы у далекого мага-волшебника. Не думаете, что она справится со мной своими силами?

Я закатила глаза:

– Не пытайся так скоро избавиться от своего целителя. Робин, если желаете, оставайтесь на выходные у нас. Мы будем очень рады.

Повисла пауза.

– Мне придется остаться, – сказано – сделано. – Обычно по выходным я навещаю своих родителей. Мы давно не виделись, но я не хочу бросать вас тут…

Папа махнул рукой, будто отгоняя Робин.

– Возвращайтесь в Куинсборо! Клара сумеет обо мне позаботиться.

Я такой уверенности не испытывала.

– А что об улучшении его состояния говорит мадам Бен Аммар? – спросила я.

– Она заглядывала к нам пару дней назад и считает, что мистер Лукас идет на поправку. Поскольку он пострадал от вашего прикосновения, думаю, что если вы не снимете перчаток, то все будет хорошо.

Я посмотрела на свои обтянутые тканью руки, думая о благословении, об иллюстрациях в учебниках, о будущем, в котором моя магия не причинит никому вреда. Но в реальности такого будущего не существовало – только возможность того, что я навсегда потеряю силу. По крайней мере, в этом случае она никому не навредит.

– Мастер Морвин учит меня накладывать благословение, – сказала я Робин.

Одобрительный кивок.

– Да, мадам Бен Аммар объяснила мне это. Признаюсь, слышать такое было удивительно. Подобные чары невероятно сложны. При мне мадам Бен Аммар накладывала благословение лишь раз. После она напоминала выжатый лимон.

Я скривилась:

– Я знаю, что заклинание сложное. Но, похоже, для папы это единственная надежда выздороветь полностью.

Еще один день. Отец откинулся на спинку вытертого кресла и прикрыл глаза.

– Пап, ты в порядке? – спросила я его.

Он медленно кивнул и улыбнулся:

– Просто немного устал, только и всего.

На столе возникли две бутылочки со снадобьями: зеленая – для желудка, оранжевая – для сердца, – и я поняла, что нам нужна оранжевая.

– Ложку утром, ложку перед сном, – последовали пояснения, а также из хаоса саквояжа материализовалась небесно-голубая карточка мадам Бен Аммар. – Я в курсе, что вы с ней встретитесь завтра, но… на всякий случай…

Я кивнула. Папа уже закрыл глаза и шумно дышал – не с присвистом, а посапывая.

– Думаете, мы своими силами до утра продержимся? – шепотом спросила я у Робин.

– Могу остаться.

Глядя на уснувшего в кресле папу, я вспоминала ленивые субботние вечера. Как читала папе вслух какой-нибудь роман, он засыпал, а я ругала его за то, что он не следит. В судьбе Робин тоже должны быть такие безмятежные моменты. Моменты спокойного уединения с родными.

– Робин, вам следует навестить своих близких. Вы очень много сделали для нас с папой. – Глаза защипало от слез, и я поглубже вдохнула, чтобы успокоиться. – Спасибо вам.

Мы попрощались крепким рукопожатием, затем саквояж и сумка исчезли в двери, которая теперь сообщалась с гостиной в Куинсборо. Едва створка за ним со щелчком захлопнулась, папа распахнул глаза и хихикнул.

– Ты прямо как ребенок, – сказала я, стиснув ему ладонь.

Папа подался ко мне, заговорщицки улыбаясь. Спящим он, может, и притворялся, но глаза у него и впрямь выглядели усталыми, особенно из-за темных кругов.

– Ну, что ты думаешь о юном мастере Морвине? Сильно он изменился?

Я свернулась клубком на диване, прижав колени к груди. И аж похолодела, подумав о Ксавье. О наших секретах. О нашей сделке. О том, что если мне удастся благословить папу, то друг заберет у меня всю магию. И что потом?

– Клара!

Я захлопала глазами:

– О чем мы говорили?

– О Ксавье. Он нравится тебе как учитель?

Мой палец лениво описал восьмерку на вытертой ткани дивана.

– Учитель он хороший. Очень знающий. Он помог мне разобраться с благословениями. А еще Ксавье добрый. Он не злится, когда я делаю глупости. По-моему, Ксавье вообще неспособен злиться.

Последнее не было правдой. Той ночью, когда Ксавье готовил снадобье и резко вытянул руку, чтобы я не приближалась к котлу, его глаза метали молнии. Он аж побагровел, когда с криком швырял фарфор со скалы. Злость жила у него внутри эдаким семенем, которое только начало прорастать. Чем это спровоцировано? Кто посадил его туда? Ксавье когда-нибудь расскажет мне об этом?

– Ты сегодня страшно задумчивая, – отметил папа, потянулся, чтобы коснуться моей руки, но я отстранилась. – Малышкой ты так же от меня шарахалась, – вспомнил он со вздохом. – Добрых пару лет ты особо меня не жаловала.

Я поморщилась:

– Мне в ту пору было десять. Мозгов не хватало.

– Нет, ты просто хотела друзей впечатлить. А я… слишком тебя опекал. – Папа закатил глаза, вспоминая себя. – И вот теперь я проклят чрезмерно заботливой дочерью!

– Не говори «проклят»! – рявкнула я.

Папа вытаращил голубые глаза:

– Цветочек, я не серьезно. Прости!

Вдруг он все-таки говорил серьезно? Ну хоть отчасти? Вдруг ему претила моя опека? Вдруг он думал, что я ненавижу его, как в детстве? Вдруг считал, что я злая, как моя мать?

– Клара Лукас! – нараспев позвал папа, чтобы привлечь мое внимание. – Скажи мне одно. Тебе хорошо у Ксавье?

Мой смех прозвучал точь-в-точь как у друга – тихо и монотонно.

– О да! – ответила я, и слова полились из меня совершенно бесконтрольно: – У Ксавье я смеялась и улыбалась больше, чем у любого другого учителя и наставника. Ксавье очень застенчив и всего боится. Он боится себя: опасается, что в любой момент может сморозить глупость. И краснеет чаще, чем я. – Я хихикнула и пригладила выбившиеся из косы волосы. – Ему нравится слушать про меня и про тебя. И шутки у него нелепейшие. Однажды мы десять минут придумывали каламбур про ингредиенты, и на лице у Ксавье была глупейшая улыбка…

Примерно такая же, как сейчас у папы. Его глаза были как небо, голубыми и ясными.

– Ты им увлечена!

Меня словно в холодную воду окунули.

– Папа, он мой учитель! – возмутилась я.

– Изначально он был твоим другом.