Кетлин Mooncharmer – Стереть тебя из себя (страница 8)

Кэтрин влетела в квартиру, будто шторм. В руках у нее был кофе и бумажный пакет, откуда пахло чем-то сладким.

– Господи, я думала ты или сбежала с ним в Тибет, или лежишь без сознания после поцелуя века, – выдохнула она, скидывая пальто.

– Доброе утро тебе тоже, – пробормотала Айла, пряча зевок.

– Доброе утро? Девочка, ты в курсе, что половина интернета уже гудит? – Кэтрин ткнула в экран телефона. – Посмотри. Просто посмотри. Он. С тобой. На выставке. С тобой, Айла. NOIR. Живой. Настоящий. Стоит и смотрит, как будто ты – его последний глоток воздуха.

Айла взяла телефон. Несколько снимков. Они. Он. Ее взгляд вбок, его – только на нее. Кадры дрожали, но в них было что-то невозможное. Что-то слишком настоящее.

– Ты понимаешь, что ты только что захомутала мужчину, который на интервью прямо сказал, что ему не нужны отношения, что он женат на музыке и что единственная женщина в его жизни – это его гитара? – Кэтрин всплеснула руками. – Рассказывай. Все. Сцена за сценой. Я принесу попкорн.

Айла села, медленно. Все еще не до конца веря, что ночь была реальностью. Она взяла кружку, отпила кофе, обожгла губы, но не отдернула руку. Этот жар – единственное, что сейчас казалось настоящим. Внутри все еще дрожало.

– Мы просто гуляли, – наконец произнесла она, словно это объясняло все.

– Ага. И не говори, что между вами не было вот этого взгляда, когда все остальные перестают существовать, – Кэтрин закатила глаза. – Я не слепая, Айла. Видела, как он на тебя смотрел. Как будто ты его тихий конец света.

Айла опустила взгляд. Пальцы крепко сжимали кружку.

– Это ничего не значит… Наверное.

– Да ты себя слышишь? Он написал тебе? – Кэтрин прищурилась, будто могла прочитать все с ее лица.

Айла молча кивнула и передала ей телефон. Сообщение от @iam.noir все еще горело на экране.

Кэтрин присвистнула.

– Мать моя ведьма… Он приглашает тебя в свою студию?! Ты вообще понимаешь, что это? Это же его храм. Его капсула. Туда никто не заходит. Даже фанатки под страхом смерти.

Айла чуть улыбнулась, но в этой улыбке было столько тревоги, что Кэтрин смягчилась.

– Ты боишься, да?

– А если я соглашусь… и он поймет, что ошибся?

– Или поймет, что не зря тебя впустил, – мягко ответила подруга. – Просто не разрушь себя раньше, чем он успеет тебя удержать.

Айла кивнула, словно ловя дыхание. Она все еще чувствовала ту тишину между ними – не пустую, а наполненную. Чувствовала, как в груди дрожит отклик на его слова, его взгляд, даже на экран с сообщением. Оно было коротким, но в нем звучало: «я не сбежал».

И это – впервые за долгое время – стало якорем. Напоминанием, что он все еще рядом.

***

Утро. Его студия. Свет пробивался сквозь грязное окно, ложась на пыльные струны и покосившуюся лампу. Он проснулся раньше обычного, хотя вряд ли это можно было назвать сном. Больше – забытием. Но в эту ночь не тянуло к таблеткам. Не было жажды спрятаться под одеялом химии. Было тревожно – до тошноты, до судороги в животе – но трезво. И эта трезвость пугала больше, чем ломка. Потому что приходилось чувствовать все. Без фильтров.

Он бродил по студии босиком. Холодный пол, впившиеся в пятки осколки разбитого прошлого – пустые банки из-под энергетиков, черновики песен, покрытые царапками и смятыми словами. Порванная струна свисала с грифa гитары, как тонкая, не затянутая вена. Запах дыма, нот, чего-то недосказанного. Все – как всегда. Кроме одного.

Айла.

Он все еще чувствовал ее взгляд. Ее шаг рядом. Как ветер под кожей. Ее пальцы, стиснутые в кармане пальто, когда она чуть дрожала от холода, но старалась не показать. Вспоминал, как ее голос обтекал слова, как будто каждый слог был на вес золота. Она была ближе, чем он позволял себе раньше. Ближе, чем кто-либо за последние годы. Ближе, чем стоило бы.

Он посмотрел на телефон. Галочка. Прочитано. Ответа пока не было. И все внутри сжалось – так, будто что-то резкое вот-вот прорежет грудь изнутри.

"Я не должен был писать," – мелькнуло. "Зачем я открылся? Зачем снова подставил грудь под огонь?"

Но мысль тут же захлебнулась в воспоминании – ее улыбка на фоне ночного города, полушепот, дрожащий на губах, и та несостоявшаяся близость, от которой до сих пор звенело в ушах.

Впервые за долгое время он не хотел исчезнуть. Не хотел раствориться в дыму и пустоте. Он хотел, чтобы кто-то вошел. Увидел. Остался.

И именно поэтому было страшно. Потому что Айла могла стать тем, кого он больше всего боялся впустить – тем, кто мог остаться надолго, пробравшись слишком глубоко, туда, где обычно никого не было. И если она уйдет – заберет с собой не только часть его, но и то хрупкое, что он в себе пытался не замечать годами. И каждый миг ожидания ее ответа был как дыхание через порез. Живой. И потому невыносимый.

Телефон зазвонил неожиданно – вибрация пронзила тишину, как выстрел. Он вздрогнул, на секунду не смея посмотреть на экран. Но имя там было ее. Айла.

@a.sinclair.art: "Если ты все еще не передумал – я могу быть у тебя через полчаса."

Дэмиан перечитал сообщение трижды. И каждый раз сердце билось сильнее. Это не было просто согласием. Это было шагом. Ее шагом к нему. Через тени, через страх.

Пальцы дрожали, когда он набирал ответ:

@iam.noir: "Жду."

Он убрал телефон, вдохнул. И впервые с вечера не почувствовал ни комка в горле, ни пустоты в груди. Только дрожь. Легкую. Живую.

Он включил свет. Оглядел студию. Хаос. Но неважно. Она увидит. Настоящее. И если уйдет – он хотя бы знал: дал ей не маску, а себя.

Глава 4. На грани

Айла заходит в студию, замирая на пороге. Все внутри нее сжато в один комок – возбужденной тревоги, нежности и странной уверенности. Он сам позвал. Это не случайность. Это не вежливость. Это было приглашение – тихое, неуверенное, но настоящее. И все равно: как только ее нога ступает на этот пол, в животе закручивается все в узел. Потому что быть рядом с ним – это не просто встреча. Это шаг в неизвестное. В глубокое. В уязвимое.

Она будто нарушает границу – личную, хрупкую, будто вход в чужую душу. И сердце замирает: вдруг он закроется, вдруг передумает, вдруг оттолкнет. Но внутри есть и другое чувство – чистая, острая надежда, что он не просто откроется, а впустит ее по-настоящему.

Дэмиан чувствует ее еще до того, как поднимает взгляд. Ее присутствие – как сдвиг воздуха, как тревожный ток под кожей. Он позвал ее – сам, впервые – и теперь борется с собой, чтобы не отступить. Он боится. До одури. Боится, что разрушит ее. Что она увидит, сколько в нем трещин. И все же он остается. Потому что в ней – что-то такое, чего ему не хватало всю жизнь. И он уже не может этого игнорировать. Он просто не знает, как не разрушить то, чего боится больше всего – близости.

– Проходи. Тут… бардак, – говорит он, не оборачиваясь.

– Я вижу, – мягко отвечает она. – Но это… настоящий бардак. Не театральный.

Он усмехается, бросает окурок в пепельницу и указывает кивком:

– Хочешь – садись. Или просто стой. Я не знаю, как правильно себя ведут в таких ситуациях.

Она проходит чуть дальше, ступая осторожно, как будто пол может хрустнуть под ногами. Воздух здесь – плотный, пропитанный никотином, ночами, бессонными мыслями и чем-то еще – почти как боль, оставшаяся в стенах. Пол усеян бумагами – какие-то скомканы, какие-то с рваными краями, в углу валяется старая гитара со сломанной струной, струна тянется, как тонкий, порванный нерв. На стене – выцветшие фото, пробитые кнопками: чьи-то глаза, расплывшиеся лица, как память, которую пытались забыть.

Айла чувствует, как будто попала в самое сердце его одиночества. Как будто комната живая и знает ее больше, чем должна. Один из исписанных листов притягивает ее взгляд, словно зовет – дыхание замирает. Она тянется к нему, но Дэмиан, перехватив ее жест, опережает и протягивает сам – немного резко, но сдержанно, как будто не готов, но уже не может отступить:

– Это просто черновик. Никому не показывал.

Айла читает. В самом центре строки, зачеркнутые, как будто в отчаянии:

«А если ты останешься – кто я тогда?»

Она поднимает на него глаза. Он не отводит взгляд. Но и не сближается.

– Тут все… – он проводит рукой по воздуху, охватывая студию. – Все, что от меня осталось, когда я не умею молчать.

– Музыка – твой способ не сойти с ума? – тихо спрашивает она.

Он кивает. Берет в руки гитару, осторожно, как будто та – живая. Садится на край старого дивана, наклоняется вперед, прижимая инструмент к груди, и на мгновение замирает, прежде чем провести пальцами по струнам.

– Я не хотел бы играть это вслух. Но… хочешь услышать?

– Только если это – по-настоящему.

– По-другому я уже не умею.

Он начинает играть. Сперва – почти неуверенно, будто его пальцы забыли, как говорить. Но с каждой нотой он раскрывается. Голос у него срывается, будто каждое слово вырезано изнутри. Бас вибрирует под ребрами, удар за ударом, и в этих строчках – не просто текст. Он будто читает ей письмо, которое не осмелился бы отправить.

– Ты знаешь, меня не убьет ни яд, ни весь этот мир, что швыряет в нас острые углы…

Айла замирает. Он делает шаг ближе к краю света, будто все, что было в нем закрытого – теперь открыто.

– Плевать, что происходит снаружи – пока ты здесь. Пока мы вдвоем.

Он играет, не отводя от нее глаз. Гитара звучит, как продолжение тела, как проводник того, что он не смог бы сказать в трезвом разговоре.