Кэти Ди – Мята и краски (страница 15)

Я буду черкать, мазать и взрывать цветом каждый лист, который попадет мне в руки. Я буду его персональным кошмаром до самого диплома. Пусть злится, пусть угрожает недопусками — я не стану одной из тех безликих кукол, которых он штампует по своему образу и подобию.

И вот снова в очередной раз между нами заискрило. В мастерской буквально запахло озоном — настолько плотным было напряжение. Никто не хотел уступать: он стоял на своем с упрямством бетонной стены, а я была готова расшибиться в лепешку, но не прогнуться.

— Вы должны выполнять мои задания строго по курсу! — трендил он всю пару, чеканя каждое слово, будто забивал гвозди в крышку гроба моего вдохновения.

Марк Владимирович расхаживал между рядами, небрежно поправляя манжеты, и его голос, холодный и монотонный, действовал на меня как китайская пытка каплями воды.

— Задание на доске, Ардова. Будьте любезны изучить его и не добавлять в работу ничего лишнего от своей «богатой натуры», — он выделил последние слова такой дозой яда, что у меня скулы свело.

Я посмотрела на доску. Сухая, бездушная схема. Линейная перспектива, выверенные тени, никакой экспрессии. Это было не творчество, это была стерилизация разума. Он хотел, чтобы я превратилась в чертежный инструмент, но мой уголь уже чесался в пальцах, чтобы провести «неправильную», живую линию, от которой его идеальный минимализм пойдет трещинами.

Я стояла перед ним, тяжело дыша, и чувствовала, как от его груди исходит почти ощутимый жар. Расстояние между нами сократилось до какого-то критического минимума — я буквально упиралась носом в его безупречно выглаженную рубашку, но отступать не собиралась.

— Это искусство, Марк Владимирович! — выкрикнула я прямо ему в лицо. — Искусство, а не урок черчения в средней школе! Вы требуете минимум линий? Больше тени? Да вы просто пытаетесь загнать живое чувство в рамки своего мертвого минимализма!

— Ардова, я предупреждал в самом начале, — его голос стал пугающе низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — В этой мастерской правила устанавливаю я.

— Тогда какого черта вы здесь забыли со своими правилами?! — я сорвалась на крик, чувствуя, как адреналин застилает глаза. — Катитесь обратно в свою хваленую Европу и там командуйте своими бездушными манекенами! А здесь люди, которые умеют чувствовать, а не просто копировать ваши скучные схемы!

Я видела, как на его шее вздулась вена. Он весь напрягся, словно струна, готовая лопнуть и хлестнуть меня по лицу. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи и встряхнет так, что у меня зубы застучат. Но Марк сделал глубокий, резкий вдох и медленно выдохнул, прикрыв глаза. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была какая-то странная, утомленная пустота.

— Ладно, — бросил он, отступая на шаг и тем самым возвращая мне воздух, которого вдруг стало катастрофически не хватать. — Заканчивайте свое... безобразие. И сдавайте работу. Посмотрим, насколько хватит вашего «чувства», когда придет время выставлять итоговый балл.

Он развернулся и чеканным шагом направился к своей кафедре, ни разу не оглянувшись. Я осталась стоять у мольберта, чувствуя, как дрожат руки. Победа? Или я только что окончательно подписала себе смертный приговор?

Я посмотрела на свой холст. Жирные, неровные линии, мазки, нанесенные с такой яростью, что кое-где бумага прорвалась. Это был хаос. Мой хаос. И я была готова защищать его до конца, даже если этот индюк решит вышвырнуть меня из академии.

++++

Мы сидели в «Арт-Паузе», и я с таким остервенением кромсала свой салат, будто это было лицо Левицкого. Лерка уже полчаса зудела над ухом, возмущаясь моим рвением довести куратора до белого каления, а я только пыхтела, как перегретый паровоз.

— Да потому что меня бесят такие заносчивые люди, ясно тебе? — я с грохотом отложила вилку. — За три года в этой Академии мне никто кость поперек горла не вставлял! Всем нравилось, как я вижу этот мир, все ценили мой стиль. А он? Этот человек — ходячий абсурд. Вместо солнца он требует рисовать идеальный круг, а вместо сочной травы — выжженное скошенное поле. Как его вообще приняли сюда с таким кастрированным взглядом на искусство?

— Ну не знаю, Кир... — Лерка мечтательно заболтала ложечкой в кофе. — Есть в этом его минимализме что-то... сексуальное. Чистые линии, ничего лишнего. Знаешь, как это будоражит?

Я не выдержала и громко расхохоталась, представляя эту картину.

— Ой, Лер, умоляю! Только не вздумай звать его к себе в гости, — я вытерла выступившие от смеха слезы. — Он же сознание потеряет, как только переступит порог и увидит твой «минимализм» с кружевными трусами, висящими на люстре. А когда ты кинешься его откачивать, он придет в себя, снова наткнется взглядом на этот хаос и опять отрубится. Это будет бесконечный цикл!

Лерка обиженно надула губы, но через секунду сама прыснула в кулак.

— Зато это было бы эффектное свидание, — пробормотала она.

— Ага, — я снова посерьезнела, глядя в окно на массивные двери Академии. — Этому индюку полезно было бы хоть раз оказаться в настоящем беспорядке. Может, тогда бы он понял, что жизнь — это не только прямые углы и стерильные тени.

Я сделала глоток ледяного чая, чувствуя, как внутри всё еще вибрирует отголосок нашего спора в мастерской.

— И что, ты теперь собираешься до самого выпуска с ним лаяться? — Лерка скептически выгнула бровь, ковыряя десерт.

— Пусть извинится, тогда и перестану! — я упрямо скрестила руки на груди. — Потому что он в корне не прав. Ты видела, что Лизка сегодня сдала? Там же чепуха полная, мазня без единого проблеска смысла! И что? Хоть слово он ей сказал поперек? Нет, стоял и кивал с этим своим непроницаемым видом.

Я сделала паузу, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

— А знаешь, почему? Потому что Лизка разве что трусы свои ему на стол еще не выложила. Она же буквально стелется перед ним, заглядывает в рот и ловит каждое слово, как божье откровение. А я не вздыхаю. Я не теку от его костюма и ледяного взгляда. И этого индюка это бесит. Он решил меня проучить, понимаешь? Мол, «всем я нравлюсь, все передо мной на задних лапках, и ты, Ардова исключением не будешь».

— Но знаешь что, дорогая? — я в сердцах ткнула пальцем в сторону Леры, едва не смахнув со стола чашку с уже ледяным чаем. — Я намерена стать досадным исключением в его безупречном списке побед. Мне плевать на его хваленую сексуальность и этот терпкий, дурманящий шлейф дорогого парфюма, от которого у наших девиц коллективно отшибает мозги. Я просто стисну зубы, переживу этот чертов курс и испарюсь из Академии быстрее, чем высохнет краска на дипломе. Сделаю всё, чтобы наши пути больше никогда не пересеклись даже на самой узкой тропинке.

Я прищурилась, прожигая подругу взглядом, полным праведного негодования.— И вообще, ты — самая настоящая предательница! Вместо того чтобы встать на сторону лучшей подруги, с которой мы пуд соли съели, ты что сделала? Потекла при первом же его властном взгляде и без боя сдала свою уникальную, сочную манеру письма ради его «двух палочек» на холсте! Продала талант за сомнительное удовольствие созерцать этого индюка вблизи.

Лера лишь зашлась в заливистом хохоте, ничуть не задетая моей тирадой. Она вытерла выступившую от смеха слезинку и потянулась через стол, чтобы накрыть мою ладонь своей.— Ой, Кира, я тебя просто обожаю за твою праведную ярость, — проворковала она. — Но давай будем честными: не с тобой же мне, в конце концов, делить постель! А он ну признай, он чертовски хорош. Породистый, опасный и такой холодный, что хочется проверить, до какой температуры он может раскалиться. Я уверена, это просто преступление против искусства — не затащить такого мужчину к себе хотя бы на одну ночь. Чисто в исследовательских целях, ради детального изучения «анатомических пропорций», понимаешь?

— Пропорции она изучать собралась, — буркнула я, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Смотри, как бы он тебя саму по линейке не выстроил. У него вместо сердца — штангенциркуль, а в венах течет ледяной закрепитель, так и знай.

— Надеюсь, в штанах у него тоже какой-нибудь выдающийся «инструмент», — подытожила Лера с самым серьезным видом, — иначе я окончательно разочаруюсь в красивой обертке. Помнишь того Сашку из клуба? Так вот, там был — она красноречиво показала двумя пальцами крошечный размер, и меня передернуло от отвращения.

— Да-да, — продолжала она, не обращая внимания на мою гримасу. — А парню, на минуточку, уже двадцать четыре было! Так что, если и у этого хваленого красавца в кармане окажется «грош», то с меня хватит этих эстетов. Пересплю тогда с Костиком, и дело с концом.

— Да фу-у-у! — я буквально взорвалась, едва не подпрыгнув на стуле от возмущения. — Как ты вообще можешь такое нести? Переспать с Костиком?! Зная всё, что мы творили вместе, всё, через что прошли нашей бандой? Это же это же инцест какой-то, Лер!

Я смотрела на неё во все глаза, не понимая, шутит она или у неё реально на почве Левицкого все предохранители сгорели. Костик был для нас как непутевый брат, а не как объект для сексуальных экспериментов.

— Ты совсем с катушек съехала от своего «анатомического голода»? — я покачала головой, чувствуя, как по спине пробежал холодок от одной мысли о такой «альтернативе». — Уж лучше пусть Марк Владимирович окажется со штангенциркулем вместо достоинства, чем ты совершишь такую роковую ошибку с Костей.