Кэт Уинтерс – Во власти черных птиц (страница 20)

– Что происходит?

– Он мне что-то шептал. Я его слышала. Он сказал, что что-то не так.

– Мэри Шелли, прекрати, – произнесла у меня за спиной тетя Эва. – Немедленно это все прекрати.

Кузен Эмберсов Грант стоял рядом с Джулиусом, упершись руками в бока и нахмурив лоб.

Джулиус пристально смотрел на меня глазами, которые были так похожи на глаза его брата, и я вцепилась в манжеты его черного пиджака.

– Джулиус, открой гроб. Что, если он не может из него выбраться?

– Мы не можем его открыть.

– Пожалуйста, открой его. Клянусь, я слышала его голос.

– Мэри Шелли, мы не можем открыть гроб. – Глаза Джулиуса снова покраснели. – Его голова слишком повреждена.

Его слова причинили мне боль в сто раз более мучительную, чем удар молнии. Мои губы обожгло холодом от осознания того, что больше не будет, никогда не будет ни одного поцелуя. Я больше никогда не почувствую на своей спине ладонь Стивена. Я больше не получу от него ни одного письма.

Его голова слишком повреждена.

Я судорожно всхлипнула, опустила голову и разрыдалась, как не плакала еще никогда.

Джулиус прижал меня к груди и позволил моим слезам насквозь промочить шерстяные лацканы его черного пиджака. Я всхлипывала и давилась синим сернистым дымом, а тетя Эва пыталась натянуть маску на мои рот и нос.

Джулиус погладил меня по волосам.

– Эва, отвези ее обратно домой. Ей не следует здесь находиться.

– Хорошая идея. – Тетя взяла меня за локоть и оттащила от брата Стивена. – Пойдем, Мэри Шелли.

– Я знаю, что слышала его.

– Не надо об этом сейчас говорить. – Она повела меня к двери. – Я знаю, что тебе больно, но ты должна отпустить Стивена.

Это было выше моих сил.

Стивен не ушел совсем.

Глава 10. Бабочка и молния

Всю обратную дорогу мы с тетей ехали на заднем сиденье очередного такси, не проронив ни слова. Я хотела только одного – остаться в одиночестве. И вздохнула с облегчением, когда мы вернулись домой. Тетя почти сразу снова выпорхнула за дверь, спеша на свою работу на верфи.

Когда она ушла, меня охватило желание написать Стивену письмо.

На протяжении последних четырех с половиной лет, как только меня что-то сильно огорчало или чрезмерно возбуждало мой интерес, моей первой реакцией было излить свои мысли на бумаге, обращаясь к ней. Опуская письмо в почтовый ящик, я представляла себе, как оно едет по железной дороге в Коронадо, упакованное в коричневый почтовый мешок вместе с проштемпелеванными посланиями других людей своим друзьям и родственникам. И я как будто наяву видела, как Стивен читает мои слова с улыбкой на губах, держа наготове ручку.

Я решила, что два листка писчей бумаги и автоматическая ручка из моей тумбочки способны мне помочь, и все снова будет нормально.

Поднимаясь по лестнице в комнату, я представила себе Стивена, который спрашивал у меня: «Что такое “нормально”, Шелл? Ничего нормального давно уже нет и никогда не будет».

– Мне просто необходимо тебе написать, – громко произнесла я в пустоту.

Схватив письменные принадлежности, я спустилась вниз и вышла на задний двор, где под нависшими ветвями ароматных апельсиновых деревьев стоял видавший виды деревянный стол. Я не стала надевать маску и, вдыхая свежий калифорнийский воздух, начала писать письмо, зная, что никогда не смогу его отправить.

29 октября 1918 года

Мой дорогой Стивен!

Хочешь, я расскажу тебе что-то очень странное? Сегодня я была на твоих похоронах.

Да, ты правильно прочитал это зловещее сообщение. А теперь я должна тебя о чем-то спросить, и я хочу, чтобы ты честно ответил на мой вопрос. Ты заговорил со мной, когда я склонилась к твоему гробу? Ты видишь, как я сейчас пишу это письмо? Твой брат был прав, утверждая, что духи витают рядом с нами, надеясь проявиться на фотографиях, или во мне что-то изменилось? Мое обоняние стало необыкновенно острым – настолько, что я способна ощущать запах и вкус эмоций. И это не считая стрелки компаса и твоего голоса на похоронах. Одним словом, я уже не та, кем была до удара молнией.

Ты прошептал мне что-то насчет того, что все плохо, и еще что-то о птицах. Мне плевать, сколько раз я скептически смеялась над разговорами о привидениях. Стивен, я тебя слышала. И, судя по твоим словам, ты в беде.

Если произошло что-то плохое, означает ли это, что ты не сможешь упокоиться с миром?

Ответь мне, пожалуйста. Любым доступным тебе способом. Расскажи мне, что стряслось. Если ты страдаешь, дай мне знать. Я хочу тебе помочь, даже если это означает необходимость взглянуть на жизнь и смерть под непривычным новым углом, что заставляет меня дрожать от страха и благоговения. Если ты не видишь выхода и тебе страшно, я сделаю все от себя зависящее, чтобы помочь тебе разобраться и понять, что пошло не так.

Если ты все еще можешь быть со мной, приходи.

Твоя Мэри Шелли

Когда дневной свет потускнел и вечерняя прохлада уже не позволяла мне оставаться во дворе, я сунула письмо Стивену в словарь, который читала весь день, и полезла в шкафчик возле кухонной двери, чтобы открыть основной газовый клапан. Затем я нехотя вошла в дом и начала чиркать спичками, зажигая изящные горелки, скрытые в глубине стеклянных шариков настенных ламп. От спичек пахло сернистым газом. Я подумала, что отныне этот запах будет вечно ассоциироваться у меня с гробом Стивена, и меня чуть не стошнило. Я потратила вдвое больше времени, чем обычно, чтобы лампы горели как можно ярче.

Тетя Эва собиралась работать допоздна, чтобы компенсировать свое утреннее отсутствие. До ее прихода оставалось еще пять часов. Пять часов в одиночестве после наступления темноты.

Меньше всего на свете мне хотелось ужинать, но я знала, что и тете Эве, и мне необходимо поесть. Я разогрела безвкусный овощной суп на ее отделанной никелем плитке, работающей на углях, и поела в тишине, сожалея, что тетя не может позволить себе пользоваться электричеством. Дело было не только в том, что тихий гул включенных электрических лампочек доставлял мне удовольствие и действовал успокаивающе. Газовые лампы испускали зловещее белое сияние, слишком сильно напоминавшее синий туман в похоронном зале. Моя собственная тень, шевелившаяся на фоне зеленых обоев, заставляла меня вздрагивать и то и дело озираться через плечо.

Когда моя миска наполовину опустела, из другой части дома послышался голос:

– Привет.

Я застыла. Волоски у меня на руках и шее встали дыбом.

Затем тот же голос спросил:

– Кто там?

Это были жуткие скрипучие звуки, напоминающие голос ребенка, раздающийся с пластинки фонографа.

Готовясь услышать и другие слова и движения из соседней комнаты, я покосилась на окно, обдумывая способы бегства. Это грабитель? Стивен? Очередной побочный эффект удара молнией?

Тишину разорвал пронзительный крик.

Оберон.

– Ах, ну да… конечно.

Я вздохнула. Я совсем забыла об этой безмозглой птице. Никто не вторгся в наш дом, не был это и Стивен. Дрессированная сорока просто повторила заученные фразы, которые она произносила всегда, когда кто-то входил в комнату.

Я снова принялась за суп, глотая скользкие бобы и кусочки моркови, как вдруг меня осенило: почему Оберон задал вопрос, который он всегда задает, когда кто-то входит в комнату, если в комнату никто не входил?

Я вскочила со стула и бросилась в гостиную, убежденная, что увижу возле бронзовой клетки Стивена.

Оберон был один, но он взъерошил свои черно-белые перья, опустил черную как вороново крыло голову и верещал как резаный, оглашая своими криками пустую лавандовую комнату.

– Оберон, что случилось? – Я настороженно подошла к птице. – Тебя что-то испугало?

– Кто там? – снова проскрипел он.

Я резко обернулась, обведя гостиную взглядом. Что-то в ее атмосфере меня настораживало. Я была готова поклясться, что услышала, как одна из фотографий тети Эвы постукивает рамкой о стену.

– Оберон, все хорошо, – произнесла я в попытке успокоить нас обоих. – Все в порядке.

– Кто там?

– Пожалуйста, перестань это повторять.

– Кто там?

– Я сказала, прекрати!

Я набросила на клетку бежевую накидку.

– Кто там? – Оберон шумно взъерошил перья под тканью. – Кто там? Привет. Привет. Кто там? Кто…

– Прекрати!