Кэт Уинтерс – История ворона (страница 11)

– Как же ты меня разочаровал, Эдгар. Совершенно разочаровал.

Он уходит из спальни, хлопнув дверью так громко, что вздрагивает огонек в масляной лампе. Я потираю горло и с трудом сглатываю. От боли на глаза наворачиваются слезы.

Отец шумно спускается по лестнице и что-то кричит маме и прислуге. Скомканный лист из «Тамерлана» лежит у меня на столе, но меня это нисколько не заботит. Голова идет кругом. Отец кричит на всех, кто попадается ему под руку, – и всё из-за меня, хотя именно он начал нашу с ним войну, когда впервые забрался в постель к другой женщине, впервые назвал меня неблагодарной тварью, когда не обратил ровным счетом никакого внимания на волну невыносимого горя, захлестнувшую меня после смерти Джейн Стэнард.

Слышно, как плачет матушка. Как тетушка Нэнси решительно поднимается по лестнице. Я распахиваю дверь на второй этаж галереи и скрываюсь в ночи.

Глава 8

Линор

Мой поэт бежит по улицам Ричмонда, залитым светом фонарей.

Несется по снегу в полумраке с неистово колотящимся сердцем.

Со своего обледеневшего саркофага, окруженного духами, что таятся за могильными камнями, испугавшись моего появления и не решаясь мне показаться, я отчетливо слышу, как Эдгар По спешит по городу, сияющему у подножия холма.

А он вслушивается в новые строки «Тамерлана», вспыхивающие у него в голове в ритм его же шагов:

Триумф в отрепьях ореола Над бриллиантами престола, Награда ада! Боль и прах… Не ад в меня вселяет страх.

Я соскакиваю с саркофага, торопливо выпутываюсь из одеяла и со всех ног, с проворностью львицы, бегу в сторону Ричмонда.

Глава 9

Эдгар

Впереди виднеется дом Эбенезера – моего доброго товарища, который каждое лето сплавлялся на лодке по местным водопадам со мной и другими ричмондскими сорванцами, катал меня по реке Джеймс на своем паруснике, выступал предводителем наших экспедиций на дикие озерные островки.

Пулей проношусь по лужайке перед его домом, запрыгиваю на дерево и забираюсь по стволу на побелевшую от снега черепичную крышу. Рама на окне у него скользящая, поэтому я без труда ее поднимаю и запрыгиваю к нему в комнату.

Эбенезер так и подскакивает на кровати – он еще не успел уютно устроиться под одеялом – и даже в ночную рубашку еще не переоделся. Приятель лежит с книгой прямо на хлопковом покрывале.

– Ого! – восклицает он, звучно захлопывая книгу. – Я так и знал, что сегодня ты меня навестишь.

– А с чего ты так решил? – в замешательстве спрашиваю я, закрывая за собой окно.

– Помнишь проповедь епископа Мура?

Слегка наклоняюсь вперед, чтобы отдышаться и отряхнуть снег с брюк. Вопрос приятеля остается без ответа.

Эб спускает на пол длинные ноги и усаживается на краешек кровати. Его рыжеватые волосы, примятые подушкой, теперь торчат во все стороны, как шерсть у непричесанной болонки.

– После того как епископ повелел не слушать муз, у тебя сделался такой вид, будто тебя вот-вот стошнит всем, что ты ел на завтрак, – замечает он. – А что он наговорил про театр, где играли твои родители! Это просто немыслимо! Сегодня он и впрямь вел себя как гнусный мерзавец! – Эб морщится от собственных слов и косится на дверь. – Только матушке не рассказывай, что я такими словами ругаюсь, – хихикнув, просит он. – Да и Господу знать о том незачем… Помилуй мя, Боже.

– Я из-за отца пришел, а не из-за епископа, – сообщаю я, потирая шею, которая всё еще побаливает после недавней стычки.

– Да ладно? – Эб кладет книгу на прикроватный столик, рядом с лампой. – И что же на этот раз учудил Король Иоанн Молдавский?

Вместо ответа я кидаюсь к платяному шкафу Эба, где всегда хранится обширный запас ворованной выпивки.

– Бог ты мой, всё настолько скверно? – спрашивает он.

Я ожесточенно копаюсь в его панталонах и ночных рубашках.

– Мне бы только дожить до выходных… – Пальцы нащупывают гладкое, фигурное стекло. С победной улыбкой достаю за горлышко из вороха одежды красивую черную бутылку хереса. – Если только получится уехать в университет, Эб, я наконец обрету свободу! Осталось всего ничего!

Оконное стекло у меня за спиной вдруг начинает дрожать и позвякивать.

Резко оборачиваюсь, не выпуская из рук бутылки, и изумленно смотрю на неистовую пляску ветвей в темноте. Стекло звенит всё громче, кажется, оно вот-вот разлетится вдребезги, и комнату Эба накрывает трескучей волной электричества, от которого волосы у меня на затылке встают дыбом. На нас надвигается какая-то жуткая сила.

Эб подпрыгивает от неожиданности.

– Это еще что за чертовщина?

– Надо поплотнее закрыть окна.

– Что?

– Надо поплотнее закрыть окна! – Я кидаю ему бутылку, подскакиваю к раме и изо всех сил прижимаю ее к подоконнику. Правым ухом я по-прежнему слышу громкое дребезжание оконного стекла, а потом – вот черт! – отчетливо ощущаю, как пара чьих-то сильных рук пытается поднять раму с другой стороны.

– Она хочет открыть окно!

– Кто – она?

Изо всех сил стараюсь удержать раму в опущенном положении и закрываю глаза, чтобы ненароком снова ее не увидеть – я этого попросту не выдержу. Я знаю, что это она. Недаром в комнате Эбенезера вдруг сделалось так темно и холодно, а меня самого накрыл леденящий ужас, словно меня заперли в гробу и похоронили заживо. Мне не хватает воздуха!

– Черт возьми, Эдгар, что происходит? – спрашивает Эб.

– В Ричмонде я не останусь! Ни за что! Что бы ни случилось! – задыхаясь, кричу я. – Прочь, Линор! Уходи! Отец увидит тебя! И упечет меня в бухгалтерию «Эллиса и Аллана»!

Но крики тщетны, а сил не хватает.

Окно распахивается, и комната тут же наполняется запахом дыма.

Глава 10

Линор

Мой поэт не хочет пускать меня в комнату!

НЕ ХОЧЕТ пускать МЕНЯ в комнату!

Но я всё равно распахиваю окно – причем с такой силой, что он отлетает назад и падает на пол обклеенной желтыми обоями комнаты, которую я вижу впервые.

А я влетаю внутрь и опускаюсь на ноги.

Эдгар неуклюже, словно краб, отползает от меня, а хозяин спальни – прыщавый трусишка с выпученными карими глазами – испуганно смотрит на меня, прижимая к груди черную бутылку.

– К-к-то это, Эдгар? – спрашивает парень, подскочив на кровати. В бутылке плещется темная жидкость. – К-к-то это?

– Я же просил тебя спрятаться, Линор, – напоминает Эдди, поднимаясь на ноги. – Я же просил…

– Ты сам меня призвал, Эдди, – сообщаю я, ткнув себя пальцем в грудь, и решительно направляюсь к нему. – Я здесь из-за тебя.

– Н-н-нет! – Он врезается спиной в распахнутый шкаф. – Зачем мне тебя призывать, если отец угрожает…

– Довольно! – Я хватаю его за шейный платок и с силой тяну на себя. Голова его резко откидывается назад. – Хватит жаловаться на то, как ты сильно боишься, что отец меня увидит. Хватит гнать меня из-за него. Ведь по его милости ты меня и призвал. По правде сказать, он уже меня видел. И ты сам захотел, чтобы это случилось, потому что прекрасно знаешь, сколько во мне силы.

Эдди бледнеет, словно лист бумаги.

– Он тебя видел?

– Он считает меня своей музой. И обещал угостить меня поэзией, но обманул, и теперь я просто умираю с голоду!

– Эдгар, это и впрямь твоя муза? – изумленно спрашивает юноша, сидящий на кровати. Голос у него стал неестественно высоким – еще чуть-чуть, и сорвется на визг. – Стало быть… твою музу можно увидеть? Вот как она выглядит?!

Эдди поджимает губы и поеживается, но не отвечает своему приятелю.

– Ты что же это, стыдишься меня?! – спрашиваю я, и глаза вдруг начинает щипать, словно кто-то колет их тоненькими иголочками.

Поэт опускает длинные ресницы. Дышит он судорожно, вся его фигура мгновенно никнет.

– Скажи честно! – требую я, сильнее затягивая узел на его шелковом платке.

Он судорожно вздыхает, кивает и тихо говорит:

– Да.