Кэт Уинтерс – История ворона (страница 10)
В три часа я присоединяюсь ко всеобщему пиру. В обеденной зале, в свете ярких аргандовых ламп, за столом уже сидят матушка, отец, тетушка Нэнси и наши гости: взрослые дети почившего дяди Уильяма – Уильям-младший и Джеймс – и новая супруга Уильяма-младшего, златовласая Розанна. Обедаем мы ячменным супом, окороком по-виргински, куриным пудингом, горошком по-французски, морковью и пастернаком в сливочном соусе, сладким картофелем в карамели, пирожными из слоеного теста, фруктами, вином и портвейном.
– Слышали о сегодняшнем происшествии? – вдруг спрашивает Уильям.
Я едва не роняю вилку.
Матушка резко бледнеет.
– О происшествии? – спрашивает она.
– А что такое стряслось? – интересуется отец, сосредоточенно отрезая себе кусок окорока.
– Жуткая на вид девчонка, – сообщил Уильям. – Вернее, не девчонка даже, а призрак, или сумасшедшая, или страшный предвестник грядущих бед… Так вот, она носилась по городу и запугивала жителей какими-то омерзительными стишками!
Теперь уже отцовская вилка со звоном падает на тарелку.
– Омерзительными стишками? – уточняет он. – Это почему же омерзительными?
С удивлением поднимаю на него глаза, гадая, почему его так волнует критика стихов, которые декламировала Линор.
– Сам я их не слышал, – уточняет Уильям, промокая губы салфеткой. – Но мне рассказывали, что эта девчонка походила на жуткого призрака, а стихи читала весьма посредственные. Ночной сторож пообещал, что ночью будет дежурить с гончими и товарищем-караульным, вооруженным мушкетом.
– Не забудь запереть двери, Джок, – со смешком подхватил Джеймс, младший брат Уильяма. – Мы все знаем, что среди нас есть один весьма впечатлительный стихотворец! – С этими словами он легонько пинает меня под столом. – Не хватало еще, чтобы он подпал под влияние этой зловещей музы, если только эта самая незадачливая поэтесса и впрямь муза. Слышал, сегодня утром епископ Мур как раз читал проповедь против муз.
– Ну, полно тебе дурачиться, – предупредительно замечает тетушка Нэнси. – Где это слыхано, чтобы музы бегали по городу у всех на виду?
– Вот именно, – подтвердил отец, продолжая сосредоточенно нарезать кусок окорока.
– Кстати, Эдгар, почитай нам что-нибудь из недавнего, – просит Уильям, приподнимая бокал с портвейном.
В ответ я молчу. С моих губ не срывается ни слова.
– Эдгар решил покончить с поэзией, – пояснил отец. – В конце недели он уезжает учиться в Университет Виргинии и отныне не будет тратить время на подобные глупости. Впрочем, я по-прежнему убежден, что ему куда полезнее было бы заняться продажей табака, чем науками. Он бы очень помог мне в бухгалтерии, пока мы закрываем нашу компанию.
– Слышала, вы пишете превосходные стихи, Эдгар, – обращается ко мне Розанна, и на мою растравленную этим домом душу вновь проливается целительный бальзам. Невольно замечаю, что изгиб ее шеи донельзя похож на Эльмирин.
– Благодарю вас, мэм. Спасибо за добрые слова.
Отец вновь переходит к самой скучной и банальной теме за всю историю обеденных разговоров и начинает рассуждать о прекращении сотрудничества с его партнером по фирме «Эллис и Аллан».
Мой взгляд блуждает по ветвям заснеженных деревьев, покачивающихся за окном. А потом взор мой заволакивает туман, а ум устремляется к стихам о смерти и печали, об алых губах и голубых (как у Эльмиры и Розанны) глазах, обладательница которых лежит в гробу. Еще немного – и я вновь призову на помощь ту самую «зловещую музу», но очередной приступ матушкиного кашля выводит меня из поэтического настроения.
После обеда мы переходим в гостиную с видом на реку Джеймс, чтобы послушать фортепианную музыку и угоститься новой выпивкой. Я отчетливо слышу, как на горизонт опускается пелена мрака – со мной часто такое бывает по вечерам – возможно, это просто нелепая фантазия, но мой слух в самом деле улавливает это едва заметное движение.
Прежде чем опуститься в свое кресло, отец кладет ладонь мне на плечо, со звучным причмокиванием отнимает трубку от губ и склоняется к моему уху. Дыхание у него зловонное и кисловатое.
– Мне нужно поговорить с тобой, когда уедут все гости, – сообщает он, и его слова, как кажется, впиваются мне в кости, замораживают их, а потом начинают в них копошиться, будто черви.
– Хорошо, сэр, – отвечаю я, потому что матушка сидит совсем рядом и всё слышит.
Мне нестерпимо хочется отхлебнуть вина, которое разносят по комнате, – его аромат наполняет воздух в гостиной соблазнительной сладостью, – но алкоголь, даже в малых количествах, воздействует на меня куда сильнее, чем на других людей. Одна мысль о том, чтобы впасть в ступор на глазах у всей семьи, и особенно перед Розанной, которая всего секунду назад радушно мне улыбнулась, слегка покраснев, кажется мне невыносимой. Отец опять начнет надо мной потешаться. Я рухну на пол или проведу весь вечер у себя в комнате, где буду валяться в кровати с приступами мерзейшей головной боли, не в силах вспомнить, что происходило после того, как я поднес бокал к губам и сделал первый глоток.
Подумать только, ведь я даже напиться как настоящий мужчина – и то не могу! Я вообще не способен на всё, что отличает настоящего мужчину: хорошо зарабатывать, сдерживать слезы, невозмутимо слушать музыку, не отдаваясь порыву чувств, неизменно радовать свою семью…
Наши гости, Голты, отбывают уже затемно – все, кроме тетушки Нэнси, которая поселилась у Алланов еще до того, как они забрали меня к себе. Я взбегаю по лестнице и прячусь у себя в спальне, чтобы прогнать из мыслей и Голтов, и Алланов, и музу на кладбище – для этого я зажигаю лампу и поудобнее устраиваюсь на своем диванчике с томиком стихов Горация.
– Эдгар, – зовет меня отец.
Я вздрагиваю от неожиданности и сажусь прямо. Оказывается, я неплотно закрыл дверь, оставив узкую щель – так что отец, пошатываясь, без труда проник ко мне в спальню. Нос у него красный от спиртного. Губы на вид влажные, а белки глаз заметно порозовели.
Откладываю книгу в сторону. Сердце гулко колотится в груди, на шее выступили капли пота, несмотря на то что от окон ощутимо потягивает зимним холодком.
Отец ныряет рукой в свой нагрудный карман и достает смятый листок бумаги.
– Что это? – спрашиваю я.
Он подходит к столу, со звучным стуком опускает на него кулак, будто желая убить паука, а потом с заметным нетерпением разглаживает листок на столешнице.
Встав с диванчика, я замечаю, что это рукопись моего «Тамерлана» с новым четверостишием, которое он мне запретил добавлять. Посреди всей этой суеты с Линор я совсем позабыл о злосчастных строчках.
Отец потирает затылок и шумно выдыхает через нос.
– Я запретил тебе добавлять в рукопись эти строки, Эдгар. Почему ты меня ослушался?
– Я… – Я прочищаю горло, надеясь, что это поможет мне сделать голос более низким и громким. – Просто не мог их не записать. Они словно требовали этого. Таково действие поэзии, папа. Я не в силах подавить вдохновение.
Он морщится, будто только что попробовал кусочек ветчины, которую до этого кто-то пожевал и выплюнул, и приглаживает волосы.
– Боже мой, Эдгар. Твой отъезд в университет зависел исключительно от твоего послушания, и вот, ты уничтожил эту возможность, погубил свое будущее всего несколькими строчками! Теперь я ни за что – ни за что, черт побери! – не отправлю тебя в Шарлоттсвилль.
Вскидываю голову и заглядываю ему в глаза. А потом, не оставив себе и времени на сомнения, выпаливаю на одном дыхании:
– Мне известно, что вы встречаетесь с одной женщиной, живущей на другом конце города.
Отец резко бледнеет. Снова нервно проводит рукой по волосам, но теперь у него заметно дрожат пальцы. Он весь как-то съеживается и становится дюймов на пять ниже ростом.
– Решительно не понимаю… о ком ты.
– Об Элизабет Уиллс. Той миловидной вдове, к которой вы нередко заглядываете. Также мне известно, что вы отцовски опекаете и финансово поддерживаете сразу нескольких незаконнорожденных детей в Рич…
Не успеваю я договорить, как он накидывается на меня и хватает за горло.
– С тех пор, как тебе минуло пятнадцать, – цедит он сквозь зубы, обдавая меня винным и табачным запахом, – ты для нашей семьи не более чем безрадостное, сварливое бремя, из-за которого и без того слабое здоровье моей супруги пошатнулось! Да я
Я впиваюсь ногтями в костяшки его пальцев в надежде вывернуться из его хватки, но руки у него большие и сильные, мне с ним не справиться.
– В конце недели уедешь в этот свой университет, – говорит он, брызжа мне в лицо слюной. – Но вовсе не потому, что меня заботит твое образование – ни черта подобного. Я просто хочу, чтобы ноги твоей в моем доме больше не было. Забудь о поэзии, о живописи и о прочей ереси. Учись усердно, аки проклятый монах. Стань полезным, трудолюбивым членом общества, а не бесприютным голодранцем. Но знай: после окончания университета я не дам тебе ни гроша, и мне плевать, если ты к тому времени совсем разоришься. Ты ни цента от меня не получишь. Ясно тебе?
Он сжимает мне горло так сильно, что я и слова вымолвить не могу – только молча киваю, судорожно хватая ртом воздух и силясь вырваться из его рук.
Он отпускает меня, но прежде чем уйти, еще глубже всаживает мне в сердце нож, сказав на прощание: