KET LAP – Как карта ляжет. <<Вятка-покер>> (страница 3)
Джессика спрятала улыбку в кружку. Енот поправил очки и уставился на Кваса так, будто перед ним сидела новая, неизвестная науке разновидность оппонента, которую следовало срочно просчитать.
— Играть умеете? — спросил он в лоб.
— Я? — Квас уселся; стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. — Покер — постольку-поскольку. Преферанс знаю хорошо, в студенчестве в дурака на раздевание резались, но это было давно и враньё наполовину. — Он снова хохотнул. — Если начистоту — я больше по части компании. Посидеть, анекдот рассказать, пивка попить. Но карты держать умею. Не боюсь.
Макс разглядывал его и не мог понять: то ли перед ним гениальный актёр, рядящийся в простачка, то ли просто хороший мужик, которому субботним вечером некуда податься. Оба варианта его, как ни странно, устраивали.
— У нас без денег, — уточнил он. — На интерес.
— А я деньги с собой и не взял. — Квас развёл руками. — У меня супруга весь бюджет держит, а я человек подневольный.
Джессика расхохоталась — звонко, запрокинув голову, и в подвале словно прибавилось кислорода. Енот расслабил плечи — на пару миллиметров, не больше. А Макс ощутил, как с губ сползает улыбка — не дежурная, а та, что идёт изнутри.
Компания складывалась дикая, невозможная: рыжая профессионалка с колючим прошлым, худощавый айтишник с повадками хищника и лысоватый бородач, пришедший явно не за покером, а за теплом. Но при этом — живая, дышащая, настоящая.
— Ну что ж, — сказал Макс, поднимаясь. — Тогда давайте начинать.
Он снял с колоды целлофан, и карты ожили в пальцах — сначала чуть непослушно, потом легче, текучее. И от этого простого ощущения внутри разливалось спокойствие — то самое, какое приходит, когда делаешь то, для чего рождён.
И тут наверху снова скрипнула дверь. Шаги — двое. Первые: шаркающие, враскачку, неспешные. Вторые: тихие, осторожные, словно человек не был уверен, туда ли попал.
Первым ввалился мужчина лет сорока — круглолицый, румяный, с редеющими волосами, зачёсанными набок, и выражением лица, какое бывает у людей, всегда готовых посмеяться, даже не услышав шутки. Мятая рубашка навыпуск, старые джинсы с протёртыми коленями. Но взгляд притягивала не одежда, а правая рука: на безымянном пальце сидел перстень — массивный, бросающийся в глаза, не то стальной, не то серебряный, в виде хомута. Настоящий крошечный хомут, с болтами и гайками — грубая, мужская вещь, совершенно не вязавшаяся с добродушной физиономией.
— Добрый вечер! — гаркнул он с порога и тут же заулыбался, будто встретил старых друзей. — Это здесь в картишки? Я по объявлению. Меня Юркой звать. Юрий. Но лучше просто Юрка. — Не дожидаясь приглашения, он протянул Максу широкую тёплую ладонь. — Увидел листок — дай, думаю, зайду. Суббота, жена к тёще уехала, чего одному-то сидеть?
— Максим. — Он пожал руку и кивнул на стол. — Проходите. Как раз начинаем.
Юрка плюхнулся на свободный стул и оглядел всех с живейшим интересом.
— О, девушка! — Он всплеснул руками. — Уже ради этого стоило прийти! А то думал — одни мужики, пиво, храп. А тут вон какая красота.
— Джессика, — представилась она сдержанно, но уголки губ дрогнули.
— Джессика! — повторил он, пробуя слово на вкус. — Красивое имя. Мощное. Как мотоцикл.
Квас одобрительно хмыкнул и подвинул ему бутылку тёмного.
— Юрка, пива?
— А то! — Он принял бутылку и заметил, что Квас разглядывает перстень. — А, это? — Юрка покрутил пальцем, чтобы все видели. — Талисман. Друг подарил давно: «Юрец, носи, фарт будет». Я мужик не суеверный, но с тех пор — вот. — Перстень глухо звякнул о стол. — Не снимаю. И знаете — работает! Пару раз в лотерею выигрывал. По мелочи, но приятно. А такого, — он подмигнул Джессике, — у нас в Кирове больше ни у кого нету. Эксклюзив.
— Хомут, — констатировал Енот без выражения.
— Именно! Хомут! Чтобы удачу держать. Пристяжную. — Юрка расхохотался заливисто, заразительно — так, что даже у Енота дрогнули очки.
Второй вошедший всё ещё медлил у порога. Мужчина чуть за тридцать — худощавый, с аккуратно подстриженной тёмной бородкой, в простых джинсах и чистой, но неглаженой клетчатой рубашке. Он держался у двери, словно ещё не решил, оставаться или уйти. В руке — неловко, будто сам не знал, зачем её взял, — бутылка светлого «Вятского».
— Проходите, — сказал Макс. — Вы тоже по объявлению?
Мужчина мотнул головой и сделал осторожный, почти извиняющийся шаг.
— Да нет. Я вообще-то сосед. Артём. Васенин. — Он говорил негромко, с интонацией человека, привыкшего больше слушать, чем говорить. — В доме напротив живу. Вышел за пивом, возвращаюсь — у вас свет в подвале, дверь открыта, люди спускаются. — Он виновато улыбнулся. — Прочитал объявление. Дай, думаю, загляну. Если можно.
— Можно, — сказал Макс.
— Я в покер не очень, — Артём переступил с ноги на ногу. — В детстве с пацанами во дворе резались. Но вечер пустой, пиво есть. Если компания не против — посижу, посмотрю. Заодно познакомимся. А то полгода тут живу, а с соседями всё никак.
— Компания только за, — прогудел Квас, вздымая бутылку. — Присаживайся, сосед. У нас демократия. Хочешь — играй, хочешь — смотри.
— Ну, если демократия… — Артём сел с краю, чуть поодаль — будто всё ещё не был уверен, что имеет право здесь находиться. Бутылку поставил перед собой и принялся обдирать этикетку — привычка нервная, бессознательная, выдающая человека, которому нужно занять руки.
Макс оглядел стол. Джессика, Енот, Квас, Юрка, Артём. И он сам. Шестеро. Шестеро — это уже не посиделки. Шестеро — это турнир.
— Ну что, — сказал он, чувствуя, как внутри расправляется отпущенная пружина. — Все в сборе. Правила знают все. Ставок на деньги нет. Играем на выбывание. Последний забирает главный приз.
— Какой? — голос Енота прозвучал резко, как удар биты.
— Уважение. — Макс позволил себе улыбнуться. — И право выбрать музыку на следующий вечер.
— За уважение! — Квас поднял кружку.
— За уважение, — эхом откликнулась Джессика.
Юрка стукнул бутылкой о стол; перстень-хомут глухо звякнул.
— За уважение! И за компанию! А то сидел бы сейчас один, смотрел футбол и пил в одну харю. А тут — люди! Карты! Жизнь налаживается!
Артём улыбнулся уголками губ, но в глазах зажглось то же, что и у остальных: предвкушение.
Макс закончил тасовать. Срезал колоду. Пальцы больше не дрожали.
— Первая раздача, — произнёс он и сам услышал, как голос изменился: стал ниже, глубже. Это был голос человека, который нашёл наконец то, что искал.
Карты легли на зелёное сукно — шурша, как осенние листья по асфальту.
Шестеро потянулись к закрытым картам, затаив дыхание. И каждый в этот миг был по-своему хорош. Джессика — сконцентрированная, хищная. Енот — застывший, считывающий. Квас — всё ещё улыбающийся, но уже иначе: в прищуре мелькнуло что-то острое, чего никто не ждал. Юрка — шумно выдохнувший, потирающий перстень большим пальцем. Артём — осторожный, почти робкий, но не ушедший.
Макс приподнял края своих карт — на сантиметр, не больше.
Король и туз. Чёрные.
Туз смотрел на него с той спокойной, древней усмешкой, с какой смотрят на людей, решившихся начать. Не обещая ничего. Но и не отговаривая.
Он положил карты обратно — лицом вниз — и потянулся к фишкам. Пальцы сомкнулись на холодном пластике.
И в этот миг — за секунду до того, как первая ставка легла на стол, — глубоко под рёбрами, там, где весь вечер зудела пустота, вспыхнуло и разлилось горячее, обжигающее чувство. Не радость. Не триумф.
Узнавание. Он наконец оказался там, где должен был быть.
Глава 3. Длинная игра
Первые руки шуршали в тишине, точно сухой песок. Карты ещё хранили фабричную жёсткость — упругие, непривычные к пальцам. Фишки постукивали друг о друга, и звук напоминал Максу детство: перестук колёс ночного поезда, который только отошёл от перрона и ещё не знает, куда придёт.
Он раздавал. Руки работали сами — память тела, вбитая за сотни вечеров на кухне, где отец, щурясь от лампочки под абажуром, учил: «Не зажимай карту, сынок. Скользи». Веер, лёгкий поворот кисти — Макс давно этого не делал и теперь с удивлением обнаружил, что ничего не забыл. Джессика следила за его руками с прищуром профессионала — так часовщик разглядывает чужой механизм. Енот буравил взглядом каждое микродвижение: не мелькнёт ли карта не той рубашкой, не задержится ли палец на углу дольше положенного. Макс поймал этот взгляд и раздавал ещё чище. Не из страха — из гордости. Когда тебя экзаменует тот, кого ты уже записал в соперники, хочется соответствовать.
Первый круг — пристрелочный. Все присматривались поверх вееров и молча прикидывали: кто здесь рыба, кто профи, а кто — тёмная лошадка.
Квас играл с куражом, который Макс сперва принял за пьяную браваду. Толстяк лез в каждый банк, не глядя на карты, и — чёрт бы его побрал — выигрывал. Раз, другой, третий. Однажды зашёл с семёркой и двойкой разномастными — рука, с которой нормальный человек пасует не задумываясь, — и на ривере собрал две пары. Макс только покачал головой и выбросил валета с десяткой, когда Квас в очередной раз двинул фишки на центр с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что выбивал блефом соперников из казино в Монте-Карло.
— Слушай, — Джессика сузила глаза, — ты же сказал, что не умеешь.
— А я и не умею. — Квас развёл руками, и живот под свитером колыхнулся. — Мне просто прёт. Новичкам всегда прёт. Закон природы.