Кэт Ховард – Розы и тлен (ЛП) (страница 52)

– Кто-нибудь уже сообщил Дженет? – спросила я.

– Ариэль к ней пошла.

– Даже не знаю, что сказать.

Она повернулась и подняла жалюзи, впуская в комнату рассветные лучи.

– Давай не будем сейчас разговаривать. Только не сейчас!

Я моргнула, смахивая с ресниц слезы. Наверное, в комнате стало слишком светло. И отвернувшись к Елене, которая еще не пришла в себя и лежала на кровати, бледная, словно исчезающее при первых лучах солнца привидение, молча кивнула.

Дженет отказалась навестить Елену.

Вернувшаяся от нее Ариэль кипела от негодования.

– Она сказала, что предоставила Елене все возможности стать выдающимся поэтом, а она, презрев все это, предпочла остаться малодушной посредственностью, и эта ее выходка лишь еще одно тому подтверждение.

– Отвратительно, – прошептала я.

– Я попозже еще раз к ней зайду. Богом клянусь, я приволоку эту тетку сюда, если понадобится. Она просто стояла на пороге и всем своим видом демонстрировала, что умывает руки и все, что случилось с дочерью, ее совершенно не касается.

Елена так и не приходила в себя. Лицо ее еще сильнее побледнело, и ярко-розовые волосы смотрелись странно вызывающе на фоне почти прозрачной кожи.

Гэвин, все еще выглядевший изможденным, зашел ее проведать и сказал, что не в силах больше ничего сделать. Позже в тот же день к нам присоединилась та фея, которая провожала нас с Марин на церемонию отбора. Она сказала, что имеет опыт целительства и пришла по просьбе Гэвина, чтобы помочь нам. После того, как она закончила колдовать над Еленой, в комнате стоял сильный запах озона, словно после грозы.

– С ней все будет хорошо? – спросила я, провожая ее вниз. Гэвин вышел вместе с нами.

– Я сделала все возможное, – грустно ответила она. – Но то, что она приняла, мы называем успокоением сердца. Если смерти суждено успокоить ее сердце, и она сама выбрала такую участь, ни один из нас не сможет ничего сделать. Мы не в силах изменить то, что предначертано судьбой, несмотря на всю нашу магию.

В эту минуту я всем сердцем желала, чтобы фейри могли лгать. Мне стало бы гораздо легче.

– Ты не мог бы сообщить обо всем Томасу? – обратилась я к Гэвину.

– Я уже сделал это, – ответил он.

– Рядом с Еленой кто-нибудь побудет?

– Там Ариэль, – сказал он. – И Марин.

– Хорошо. – Я сунула ноги в резиновые сапоги и схватила куртку. – Я скоро вернусь.

Я колотила в дверь домика Дженет с такой силой, что сбила костяшки пальцев.

Когда она, наконец, соизволила открыть, из дома пахнуло свежей выпечкой.

– Она выпила успокоение сердца. Вы знаете, что это значит? – спросила я. Я вся пылала от гнева, даже во рту ощущая его привкус.

– Это ее жизнь, и она сама вольна выбирать, жить ей или умереть, – ответила она. Слова эти прозвучали так небрежно, словно она сетовала на капризы погоды. Волосы, как всегда, были уложены в безупречную прическу, одежда тщательно отглажена.

– А вам не приходило в голову, что если бы вы соизволили найти хотя бы полчаса, чтобы навестить ее, она выбрала бы жизнь?

– Она уже сделала свой выбор, когда выпила это снадобье. Мне нечего ей сказать.

Она уже закрывала дверь. Но я решительно сунула ногу в проем.

– Она. Может. Умереть. – Я произносила эти слова очень медленно, как будто этим могла заставить Дженет прислушаться и понять их смысл.

– Значит, она умрет. Она посредственный поэт и малодушная девчонка, которая так и не сумела воспользоваться преимуществами, которые я ей создала. Поэтому мне нечего сказать, и я пальцем не пошевелю, чтобы удержать ее в этом мире, который она предпочла покинуть. А теперь убирайтесь вон из моего дома. – Она даже не взглянула на меня, захлопывая дверь перед моим носом.

Я спрятала за спину руку, судорожно сжатую в кулак. Я не могла даже солгать себе, притворившись, что меня удивляет, как мать может поступать так с собственным ребенком. Я прекрасно знала, на что способна родная мать, ведь свидетельства ее «родительской любви» шрамами запечатлелись на моем теле. Так что я все отлично понимала.

Нет ничего хуже, когда так ведет себя родная мать. Когда человек, который должен любить тебя больше всех на свете, как заложено самой природой, каждый день демонстрирует, что не испытывает к тебе никакой любви, что ты ничего не значишь для собственной матери. И когда первый встречный способен отнестись к тебе с большим теплом и состраданием, чем родная мать, ты особенно остро ощущаешь, как тебе недостает материнской любви.

Я остановилась, прижав руки к животу, сведенному спазмами, и дала волю рыданиям. Я оплакивала Елену, Марин, себя, пока слезы не иссякли, и я не почувствовала себя совершенно опустошенной.

Я потерла заплаканное лицо и побрела домой. По крайней мере, там я могла притвориться, что делаю что-то, чтобы изменить ситуацию.

На пути к дому я столкнулась с Томасом.

– Привет, девушка года, – сказал он с улыбкой, но выглядел при этом бледным, под глазами у него залегли синие круги, одежда была помята.

– Она наверху.

Я отвела его в комнату Елены. Он сидел с ней долгие часы.

На следующую ночь Елена умерла.

Дженет так и не пришла к ней.

Глава 27

На мне было то же строгое черное платье, что и пять дней назад. Со времени церемонии отбора не прошло и недели. Даже стертые ноги не успели зажить, когда я снова втиснула их в те же самые тесные туфли.

Стук наших каблуков эхом разносился по дому. Мы прошли по деревянным половицам, по скрипящим ступенькам крыльца. Было что-то ужасающе неправильное в звуке шагов лишь трех пар ног, словно сам наш дом сожалел о потере.

Тело Елены кремировали. Так что мы не увидим воскового лица в отполированном гробу, не увидим могилы, зияющей, как рана, в теле земли, молчаливо ждущей, когда ее заполнят. Но мы все встанем в круг, произнесем ее имя и помянем ее. Ведь так принято делать, когда кто-то умирает. Конечно, этого недостаточно, чтобы выразить нашу печаль, и никакие слова и действия не могут отразить всю горечь потери, но, по крайней мере, так мы соблюдем все положенные формальности.

Все в «Мелете» зеленело и цвело. Молодые клейкие листочки покрывали ветви деревьев, от чего те казались окутанными зеленоватой дымкой, травка пробивалась из-под влажной земли, птицы радостно щебетали, приветствуя весну. Все казалось слишком ярким, слишком шумным.

Так вот почему в фильмах во время похорон всегда идет дождь. Ведь все радости природы в такой день предстают лживыми и бездушными, уместным кажется лишь серое небо, роняющее слезы по усопшим. Веселое щебетание птиц, яркий солнечный свет кажутся кощунством, когда навсегда прощаешься с близкими.

Мы решили устроить поминки по Елене в розарии. Розы еще не зацвели, и перед нами предстали лишь голые шипастые стебли, но это было единственное место в «Мелете», которое, по словам самой Елены, она любила.

– На самом деле, это ужасно, – сказала Ариэль. – Она прожила здесь всю свою жизнь, и все, что мы смогли придумать, это устроить поминки по ней среди этих грязных веников с шипами.

Собралось совсем немного желающих помянуть Елену. Ариэль, Марин, я, Томас, который выглядел так, словно ни одной ночи не спал со дня смерти дочери. Гэвин тоже был с нами.

Дженет была в курсе, куда мы пошли. Однако, никто из нас не ждал, что она появится.

– Она не утруждалась навещать дочь, когда та была жива. Так что вряд ли соизволит прийти сюда ради мертвой, – сказала Марин.

– Я могу сбегать и сказать ей, что здесь Томас. Тогда она тут же примчится, – сказала Ариэль.

Но мы все же решили ничего ей не говорить. Дженет постаралась сделать так, чтобы вся жизнь Елены была нацелена на то, чтобы вернуть Томаса. Мы не собирались позволять ей использовать смерть дочери ради этой цели.

Поэтому мы неловко стояли впятером среди грязных луж и колючих стеблей и молчали.

А потом Гэвин прикоснулся к одному из кустов, и, когда он отнял от него руки, розарий был в цвету! Все кусты были усеяны розовыми, красными, желтыми и белыми цветами. Бархатные лепестки кружили в воздухе, напоенном благоуханием роз. Это было прекрасно.

– Думаешь, полегчает? – Ариэль резко повернулась к нему, и Гэвин сделал шаг назад. – Ее нет здесь с нами, чтобы увидеть всю эту красоту. Ты не соизволил нарушить ни одного из ваших дурацких правил, чтобы спасти ее, не проявил ни капли сострадания, и думаешь, цветочки все исправят?

– Нет, – тихо ответил Гэвин. – Я не думаю, что цветы хоть что-то исправят. И если бы в моей власти было нарушить какое-нибудь правило, я бы не раздумывая, это сделал. Мне невыносима мысль, что я не смог ей помочь, не смог вернуть к жизни, не смог даже сделать так, чтобы она могла застегнуть на шее цепочку с амулетом.

И снова обаяние сошло с него, глаза стали бездонными и темными, ветвистые рога на его голове то появлялись, то исчезали. Марин подошла к нему поближе.

Гэвин замолчал, очевидно, пытаясь взять себя в руки, и снова на его лице появилась привычная маска. Но я видела, что он опять выглядел изможденным. Совсем как простой смертный.

– Если бы это было в моих силах, я многое бы изменил, отменил бы многие правила. Но это невозможно.

Он смотрел на Марин, когда говорил это, и Ариэль отвернулась. Она сорвала розу того же ярко-розового цвета, что и волосы Елены.

– Помню, как она помогла мне втащить мой пароходный кофр наверх.

Затем заговорила Марин: