Кэт Ховард – Розы и тлен (ЛП) (страница 36)

Мы обе стояли оцепенев, и тогда мать схватила мою руку – правую руку, которой я писала свои истории, – сунула ее в огонь и держала там. Держала, пока рука горела, а я страшно кричала.

«Ты должна научиться делать так, как я скажу. Я много раз тебе это повторяла, но, видимо, слов недостаточно. Я делаю это ради твоего же собственного блага».

Красная, обгоревшая до мяса кожа. Агония боли. Я задыхалась, дыхание со свистом вырывалось из груди. Все слова исчезли.

Наконец, она отпустила мою руку.

– А теперь, Марин, мы поедем в больницу, где тебе залечат травмы, которые ты получила по вине своей сестры. Нам не нужно, чтобы у тебя оставались шрамы – это будет уродливо выглядеть на сцене. – Мамаша положила ключи в сумочку. – Поехали.

– Но Имоджен… она же пострадала больше, чем я.

– Твоя сестра останется здесь. Пусть подумает над тем, что она сделала.

– Но…

– Марин. – Я проглотила рыдание. – Просто поезжай.

Именно в тот год я начала присматривать какой-нибудь интернат и откладывать деньги, которые зарабатывала, присматривая за соседскими детьми, чтобы оплатить учебу там. Я очень переживала, что придется расстаться с Марин, но выхода у меня не было. Если бы я осталась, то, возможно, не выжила бы.

В тот год я научилась писать левой рукой, еще лучше прятать свои вещи и крепко хранить тайны.

Судорога свела мою руку еще сильнее, она задрожала, и кофе пролился через край кружки. Я невольно зашипела.

– Имоджен! С вами все в порядке? – Бет наклонилась ко мне, отложив вязание. – Не думала, что кофе такой горячий.

Я снова выдохнула и поставила чашку на стол, прежде чем дрожащая рука еще больше его расплещет.

– Нет, все в порядке. Просто на руке у меня шрамы, а кожа там более чувствительная. Это все моя неосторожность.

Ей не надо ничего об этом знать. И главное, чтобы фейри об этом не узнали.

Предупреждая вопросы, которые, судя по выражению ее лица, она готова была задать, я потрясла рукой и улыбнулась.

– В этом году у меня нет необходимости ехать домой на каникулы. Мы с Марин остаемся здесь. Отпразднуем Рождество вместе. Я уже предвкушаю спокойный праздник в уютной обстановке.

– Что ж, звучит мило. – Она не стала ничего спрашивать, откинулась на спинку дивана и снова принялась за вязание.

– Это носочки для вашей внучки?

Я поняла, что почти успокоилась и в силах у нее остаться. Мы сможем закончить разговор. Вся боль осталась в прошлом, рука болит лишь по привычке. Я распрямила пальцы, прижала их к бедру, унимая дрожь.

– Глупо, я знаю. Но просто не могу остановиться. Руки сами тянутся к вязанию. Семья, праздник, понимаете?

Я улыбнулась.

– Вот поэтому я и остаюсь здесь с Марин.

– Знаете, Имоджен, я не представляла, как сложится ваша жизнь здесь вдвоем с сестрой. Рада, что вы так близки, так поддерживаете друг друга. Но есть кое-что, о чем вам следует подумать. Если вас выберут в качестве дани, сможете ли вы оставить Марин и отправиться в Волшебную страну?

Боль в руке стала вполне терпимой.

– Конечно смогу, – ответила я. – Она сама захочет, чтобы я там оказалась.

По крайней мере, в первой части своего ответа я была уверена.

В день зимнего солнцестояния в «Мелете» снова устроили Ночную ярмарку, и это было завораживающее зрелище. Огоньки, мигающие в темноте. Деревья, увешанные серебряными колокольчиками, которые звенели при малейшем дуновении ветерка, наполняя ночь мелодичными звуками. В центре площади по традиции был разожжен большой костер. Йольский костер[16], чтобы отогнать долгую тьму и призвать солнце.

Зимний воздух был напоен запахом жарящихся каштанов, смолистым запахом сосновой хвои, и крепким ароматом благовоний. В лучах лунного света снег переливался, как мелкие осколки зеркала, и хрустел под ногами, когда я шла между киосками, задрапированными зеленой тканью, украшенными блестящими ярко-красными ягодами остролиста и белыми, словно восковыми ягодами омелы.

– Это тебе.

Я обернулась на голос, и краешком глаза успела заметить перья, плавно парящие в воздухе, словно снежинки, и глаза, желтые, с пристальным взглядом, как у совы. Я вдохнула запах корицы и пряностей, исходящий из чаши, которую странное создание протянуло мне, и тут иллюзия рассеялась. Передо мной стояла темноволосая женщина в белом пушистом шарфе, похожим на перья.

– Выпей в честь смены сезона, – произнесла она.

Я сделала глоток сидра.

– Благодарю.

Кружка согревала руки, когда я шла мимо причудливых скульптур изо льда и снега. Глядя на них, я невольно вспомнила обитателей Нарнии, обращенных в статуи во время бесконечной зимы. Я прочла Марин все книги серии, когда она болела ветрянкой. Вечная зима, и никакого Рождества. Но сейчас передо мной раскинулся мир, потрясающе прекрасный в своей застывшей красоте, и я не хотела нарушать его очарования. Ведь несмотря на все великолепие правления Аслана, с его возвращения начинается падение Нарнии[17].

Издалека доносился звон бубенчиков на санях, группа людей пела рождественские гимны у Йольского костра. Мне казалось, что я слышу в общем стройном хоре голос Ариэль, вытягивающий самые высокие ноты – голос одного из ангелов, поющих в Рождественскую ночь.

Я вошла в лавочку, где меня ослепило сверкание хрусталя и стекла. Фигурки людей и фантастических животных, искусно вырезанные, выплавленные, вылепленные, пойманные в причудливых позах. Лед, который никогда не растает, застывшие слезы. Я остановила взгляд на созвездии из переливающихся звезд, висевших на лентах из синего бархата. Звезды были разных цветов: от нежного молочно-белого до темно-синего, почти черного, как полуночное небо.

– Сколько они стоят? – спросила я.

Мужчина, заправлявший в киоске, снял звездочки морщинистыми руками.

– Для вас нисколько.

– Пожалуйста! Я хочу их не для себя, а в подарок.

– Нельзя брать у вас деньги. Это плохая примета. – Он разложил звездочки на черной ткани. Все они были разного размера и искрились разноцветными бликами. Я протянула к ним руку, затем отдернула ее и покачала головой.

– Позвольте ей заплатить, – раздался за моей спиной голос Гэвина. – Я снимаю запрет в данном случае.

Старик отвесил Гэвину поклон и назвал цену. Она была запредельная, но звезды того стоили. Я протянула ему деньги.

– Спасибо, что вмешался, – сказала я Гэвину. – Я купила их для Марин. Мне было бы неловко дарить их ей, если бы они достались мне бесплатно.

– Понимаю, – ответил он. – Некоторые вещи более значимы, когда за них платишь.

Снова раздался звон, на сей раз более громкий. К звону серебряных колокольчиков на деревьях и бубенцов на санях примешивался гулкий перезвон церковных колоколов, вызывавший в сердце священный трепет. Тревожный набат, которым созывали народ колокола древних городов. Будоражащий душу призыв, пронзающий время, выходящий за его пределы.

Этот звон, хрустальный и чистый, как зимний воздух, глубокий, как тьма, гулко отдавался в ночи. Он манил куда-то, и сердце мое сжалось, словно в него вонзился острый крючок. Мне так хотелось последовать за ним, идти и идти сквозь ночь и снег, пока меня целиком не поглотит этот звук. Только когда перезвон прекратился, и я почувствовала укусы мороза на щеках, я поняла, что по щекам текут слезы.

– Это мощнейшее переживание, – сказал Гэвин. – Поворотный момент года, знаменующий возвращение солнца. – Он протянул мне пакет, о котором я совсем забыла, растворившись в колокольном звоне. – Твой подарок Марин.

Я кивнула, не решаясь произнести слова благодарности из опасения, что голос задрожит. Манящий звон колоколов знаменовал не только возвращение солнца, но и конец чего-то важного в жизни. Прошлое сгорало в ярком огне Йольского костра. Но в этом торжественном перезвоне я не услышала радостных ноток. Для меня он прозвучал как элегия, как печальная песнь о безвозвратно ушедшем.

Вернувшись домой, я обнаружила письмо от Эвана, перевитое веточкой омелы с белыми, почти восковыми ягодами. Письмо сулило поцелуи и подарок на Рождество. Оно было полно обещаний встретиться в следующий раз, когда фейри ослабят удерживающие его узы и позволят ему уйти. В нем были слова, которые заставили меня думать о нем, сгорая от желания, когда я легла на холодные, как снег, простыни своей постели.

Посреди ночи я внезапно проснулась. Я была вся мокрая от пота под горой одеял, и когда села в постели, мне показалось, что стены комнаты неумолимо сжимаются вокруг меня. Я набросила куртку поверх пижамы и вышла на террасу.

Сквозь ночную тьму быстрым галопом мчался конь. Белый. Белее снега, белее лунного света. Его копыта вздымали тучи снега, который, опадая на землю, сверкал, как звездная пыль. В его длинную гриву были вплетены веточки остролиста – темно-зеленые листья, ягоды, ярко-красные, как кровь. Я внезапно почувствовала ту же боль, то же томление в сердце, как и тогда, когда слушала колокольный звон, знаменующий зимнее солнцестояние. Мне хотелось бежать за белым конем, догнать его. Проскакать по границе страны фейри, заплатить им дань, чтобы пройти туда. Стать данью.

Глава 18

«Мелета» встречала Новый год грандиозной вечеринкой, поражающей своим великолепием.

Мужчины в черных галстуках, бокалы с шампанским, зеркальные стены, отражающие разноцветные искорки, которые отбрасывали хрустальные люстры. Вся эта роскошь была призвана напомнить нам, что «Мелета» не просто затерянное в лесной глуши поселение, находящееся под покровительством фейри, а место, где собрался весь цвет мира искусства. И к которому благоволят люди с толстыми кошельками.