Керстин Гир – Третий дневник сновидений (страница 30)
– Я слышала, ты сегодня познакомилась с его матерью. – Она мягко мне улыбнулась.
Я стиснула зубы. Ей об этом сказал Генри? Когда и почему он рассказал это именно ей?
– Удивительно! Сколько же тебе пришлось ждать, пока он пригласит тебя к себе домой? Всего лишь полгода?
Я наморщила лоб, надеясь, что она замолчит. Бесполезно. Она язвила дальше:
– По крайней мере, ты теперь знаешь, почему он всё время старался держать тебя подальше? Или считать этот знак доверия свидетельством, что ты наконец с ним переспала?
Как у неё это получалось? Она выговаривала именно то, что говорил мне в душе какой-то посторонний голос, – может, мой комплекс неполноценности. Тот самый комплекс, уже породивший этого Расмуса, а невольно и Матта, в сон которого на этой неделе я проделала особенно дальний крюк. Хотя о Матте ещё не сказано было ни слова, мысль о симуляторе полётов стоило отложить.
Анабель улыбалась, как будто понимала каждое слово. Но я не хотела слушать ни Анабель, ни свой комплекс неполноценности. Оба отравляли мне душу.
– Ягуары и леопарды вовсе не одно и то же, – сказала я твёрдо. – У ягуаров шире голова и пасть, кроме того, рисунок шкуры у них разный. У ягуара крупней круглые пятна, у леопарда нет светлых точек на этих пятнах. Кроме того, ягуары любят плавать, в то время как…
Анабель скрестила руки и сочувственно улыбнулась мне.
– Я понимаю, ты не хочешь обсуждать со мной своих отношений с Генри, – прервала она меня. – Хотя я могла бы тебе кое-что подсказать. Я действительно хорошо его знаю. Даже знаю, как он целуется.
Господи, как я её ненавидела!
Она засмеялась.
– Не переживай, это было задолго до тебя. У меня с Генри много общего. Например, мрачные семейные тайны и детство, которое… которое оставляет в душе шрамы. Это связывает. Нам обоим не приходится так уж гордиться своими матерями.
Она задумалась о своём, и на меня вдруг накатила волна сочувствия к ней. Бедная Анабель! Наверно, это ужасно – жить в такой секте.
– Вообще-то моя мать поступила мило, повесившись на поясе своего купального халата после того, как она разрушила моё детство, – продолжала Анабель.
Перед моими глазами прокрутился небольшой фильм ужасов: ранняя версия жизни Анабель, когда для неё всё решает ритуальный кинжал. Бедная Ана… Нет, стоп!
Усилием воли я напомнила себе, что передо мной умелый манипулятор, известный своей способностью внушения. Сравнивать детство Генри со своим тоже было уловкой, чтобы пробудить во мне сочувствие, и эта уловка, блин, срабатывала.
А ведь сравнение хромало. Мать Генри, конечно, не удостоилась бы звания лучшей матери года, но по сравнению с матерью Анабель она была вполне безобидной. Наша встреча сегодня днём была совершенно незрелищной, просто скучной. Я то и дело спрашивала себя, почему всю неделю в моём воображении возникали всевозможные ужасные сюжеты. Может, потому, что Генри пригласил меня на чай так официально и торжественно и вместе с младшей сестрой испёк торт. И потому что он нервничал больше меня.
Но ничего официального и тем более торжественного не получилось.
Я совсем недолго посидела за столом, когда мне стало ясно, что мать Генри ничуть мной не интересуется. Только и всего. Ни изучающего взгляда, ни неприятных вопросов, как я в душе опасалась. Когда она, что-то болтая, поднялась со стула и указала на меня пальцем, я уже не относилась к ней как к старшей. Я пыталась найти у неё известные признаки алкоголизма и болезни курильщика, такие, как расширенные поры, отёкшее лицо и нос пьяницы, но ничего такого не обнаружила.
Мать Генри была высокого роста, она явно за собой следила, и у неё было одно из тех приятных лиц, каких можно встретить сотни. Она казалась вполне нормальной, если не считать того, что упорно не смотрела тебе в глаза. Её взгляд всё время бегал, как будто не мог ни на чём сфокусироваться. И в разговоре даже не участвовала, хотя дружелюбно улыбалась. Похоже, она провела с нами полчаса за столом просто потому, что «так полагалось».
На прощание она протянула мне руку, а своих детей поцеловала в лоб. Когда она сказала, что мы можем прийти потом и спокойно поужинать без неё, все кивнули, как будто ни к чему другому не привыкли. Может, она вообще не ела, чтобы не испортить фигуру, во всяком случае, к торту, который испекли Эми и Генри, даже не прикоснулась. Причина могла быть и в том, что он на пятьдесят процентов состоял из M&M’s[29], но это никого не касалось.
Было даже странно, как просто всё обошлось в тот вечер. Генри тоже, казалось, испытывал облегчение, когда под конец провожал меня до двери. Мы, собственно, хотели ещё задержаться в его комнате, но этого не получалось. Сначала Мило, младший брат Генри, попросил меня полчаса позаниматься с ним кунг-фу (очень рекомендую это хобби, если вы хотите произвести впечатление на младших братьев своих друзей), а потом Эми притащила всех своих тридцати четырёх игрушечных зверей в комнату Генри, чтобы я с каждым поздоровалась и пожала каждому лапу.
Но и без романтической возможности побыть вдвоём получился вполне милый вечер. Он обошёлся без неприятных моментов, которых я опасалась. Я уходила в приподнятом настроении, после того как Эми торжественно пригласила меня на свой день рождения. В августе.
Поцеловать меня на прощание Генри оказалось непросто, потому что нас окружали Эми с её осликом Молли и крокодилом Герби. Но он всё-таки поцеловал меня, и Эми захихикала восхищённо: она тоже хотела на прощание поцеловаться.
– Хорошо, хоть кошку не захватила, – сказал Генри, посмеиваясь. – Занятно, правда? И чуть жутковато.
– Ладно, получится в следующий раз, – успокоила я его. – Если ты позаботишься о безопасности.
Глаза Генри блеснули, но, прежде чем он смог ответить, Эми потребовала, чтобы я ещё раз поцеловала на прощание её зверюшек. С крокодилом это было трудновато, и я просто чмокнула его в нос.
– Не показывай язык, Герби! – велела я строго. – Это тебе не идёт. Мы только что познакомились.
Эми захихикала, а глаза Генри блеснули чуть сильней.
– Ну вот, хотя бы один своё получил, – сказала я.
– Мы увидимся ещё у миссис Хан… в штаб-квартире, – напомнил Генри. – Может, там будет немного… спокойнее? И я тоже получу своё?
Да, всё было почти о’кей.
Если бы мне удалось попасть к миссис Ханикатт. У Анабель вид был такой, будто она может ещё многое поведать.
– Чего я не понимаю, так это почему вы не договоритесь обо всём в собственных снах, – заметила она.
– Ну, тебе бы многое хотелось узнать! – усмехнулась я, пытаясь изобразить такую же улыбку превосходства, как у неё. Хотелось бы верить, что в сны миссис Ханикатт за нами никто не может последовать, до тех пор пока не знает, кому принадлежит эта дверь и не получит ее личную вещь.
Наши собственные двери были надёжно защищены и располагались ближе. Маловероятно, что Анабель, Артур и все их тёмные силы смогут проникнуть в наши сны.
С другой стороны, подсознание нигде не бывает таким властным, как в собственных снах, поэтому я была очень рада, что свою штаб-квартиру мы устроили не у меня, где каждые десять минут из картинки мог неожиданно появиться чау-чау по имени Расмус.
Анабель наклонила голову и посмотрела на меня с любопытством:
– Но вы, наверно, уже… близки… да? Не допускать никого в свою душу – это типично для Генри. Вопрос: мешает ли это тебе или кажется сексуальным?
Если честно, и то и другое. Но Анабель это действительно не касалось. Я задумалась, объяснять ли ей разницу между леопардом и ягуаром. Но решила действовать прямо.
– Тебе хочется что-то знать или просто впрыснуть яду? – спросила я и посмотрела на наручные часы, которые как раз в эту секунду появились по правилам драматургии у меня на запястье. – Я спешу.
Анабель опять улыбнулась:
– Да, в самом деле? Ужас, как быстро идёт время.
Увы, это правда. Ужасней всего, что время идёт быстро, когда этого не хочется. И наоборот. Вся прошлая неделя для меня словно пронеслась, та самая неделя, которая Персефоне, наверно, показалась самой длинной в её жизни. Хотя эти семь дней оказались лучше, чем я боялась. За что стоит благодарить Леди Тайну с её непристойными подробностями о «лимонадном пятне» на брюках Мэйзи Брауна.
– Не важно, было ли плохо то, что я сделала, не важно, как на меня все смотрят, судачат и делают глупые замечания. Намочить штаны в любом случае хуже всего, – говорила Персефона.
Я не стала уточнять, что Мэйзи, если история достоверна, намочил штаны лишь из страха перед Персефоной. Я была рада, что она оказалась так смела, и удивлялась, как она свободно ходила по школе, хотя могла бы втянуть голову в плечи и спрятаться дома, пока история не порастёт былью. Надо отдать Персефоне должное – у неё была гордость. Когда она морщила нос и откидывала назад волосы, кто-то готовый отпустить в её адрес пошлое замечание, невольно его проглатывал. И с тем, что она значилась в списке Сэма-Стыдись, глупого братца Эмили, тоже хорошо справлялась.
– Всё жёстко. Но если он не носит футболку с моим именем, это я переживу, – заверила Персифона.
Кстати, об именах. У этой истории был побочный положительный эффект: Джаспер наконец усвоил все имена Персефоны. Всю неделю он называл её правильным именем, хотя не всегда дружелюбно, что Персефона в нынешней ситуации не могла не оценить. Джаспер относился к ней лучше, чем к её сестре Пандоре, которой вся история с платьем была неприятна и которая с Персефоной больше не разговаривала.