Керриган Берн – Дьявол в ее постели (страница 38)
– Разумеется, боюсь.
Похоже, такой ответ ее поразил; она недоуменно заморгала – и, к счастью, хоть на миг умолкла.
– Страх – самая примитивная эмоция, – продолжал он. – А вот ненависти, как ты сама знаешь, надо учиться. Ненависть надо пережить. Ощутить, какова она на запах. На вкус. – Он шагнул ближе, сжал ее лицо в ладонях. – Моя ненависть, Франческа, сильнее страха. Она выковала меня, она течет в моих жилах вместо крови. Но тебе это не нужно, поверь. Тебе я не желаю такой участи.
– Речь не о том, чего желаешь ты.
Она сжала запястья Чандлера, словно хотела оттолкнуть его руки, но не оттолкнула. В глазах мелькнула неуверенность, даже страх, и на миг Франческа показалась ему совсем девчонкой – однако не той девчонкой, какой он ее помнил.
– Лорд-канцлер… – Ее дыхание сбилось. – Я думала, он легко отделался, устроив это представление с кинжалом. Думала… – Она тяжело сглотнула. – Ты видел собак? Я не желала ему смерти… по крайней мере, не такой!
Чандлер молча кивнул. Он видел, и его до сих пор тошнило от этого зрелища, несмотря на ненависть к лорду-канцлеру.
– Об этом я и говорю, – подхватил он, чувствуя, что нашел брешь в ее броне. – Франческа, еще не поздно отступить! Я помогу тебе выпутаться. Я могу…
Но в этот миг она рванулась вперед, впилась губами в его губы, вцепилась в его рубашку и торопливо, неловкими от волнения пальцами принялась расстегивать пуговицы.
– Не надо! – Чандлер сам не верил, что пытается ее остановить.
– Хочешь мне помочь? Тогда снимай штаны!
Боже, только об этом он и мечтал! И все же что-то его останавливало.
Страх. Он добился своего. Сделал то, зачем пришел, – напугал ее.
Почему же он чувствует себя полным дерьмом? Быть может, потому что устал от лжи, и чувствует, что настало время для правды. Хотя бы об одном.
– Хочешь знать, что я подумал, когда узнал, что ты жива?
Она подняла на него серьезный взгляд.
– Что я самозванка.
Он покачал головой.
– Я думал – надеялся – что, быть может, ты похоронила прошлое. И меня с ним вместе. Я не знал, настоящая ли ты Франческа. Быть может, и не хотел знать. Но думал так: если ты жива, если счастлива, значит я смогу навещать тебя, когда захочу. В мечтах. Если ты счастлива, может быть, все оно того стоило.
Опустив голову на грудь, она бросала на него быстрые взгляды, грустные и тревожные, и поспешно отводила глаза. В этот миг он живо вспомнил Франческу своей юности – робкую, послушную девочку с застенчивой улыбкой и щедрым сердцем.
– Но мне не следовало так долго ждать, прежде чем прийти к тебе, – искренне продолжал он. – Ты напомнила мне, ради чего все это. Рядом с тобой я вновь начинаю верить в то, что, как считал, никогда не вернется. Ты даешь мне… нет, не так: заставляешь надеяться. И чтобы сохранить эту надежду, чтобы не потерять силы и делать то, что должен – я нуждаюсь в тебе. Ты должна быть живой. И в безопасности. Ты редкое, невероятное создание, всегда была такой! И Кенуэй тоже это видит.
Он погладил ее по щеке, мысленно проклиная эту прекрасную и хрупкую плоть, которую так легко ранить и изуродовать, кости, которые так легко сломать. Воля у нее железная, но тело, даже сильное тренированное тело Франчески, слишком хрупко.
– Он не просто хочет тебя, Франческа. Я знаю: он хочет тебя раздавить. Он так уже делал. А я не смогу жить, если… если с тобой что-то случится.
Она улыбнулась в ответ, но какой-то жалкой, дрожащей улыбкой, словно понимала, что эти слова должны быть ей приятны, но они вызывали совершенно противоположные чувства.
– Франческа! – Ее имя слетело с его губ, словно нежное благословение. – Послушай меня…
– Нет! – отрезала она и, рубанув ладонью по воздуху, словно проводя между собой и им невидимую черту, попятилась к кровати. Не отступая, скорее, перегруппировывая силы для нового наступления. – Это ты меня послушай! – приказала она, ткнув в него пальцем, и поскорее отвернулась, словно, глядя на него, не могла рассуждать ясно. – Кенуэй больше не главный злодей. – Она на мгновение остановилась. – Не единственный. Они все. Уничтожив Кенуэя, мы просто отрубим голову гидре, но у нее тут же вырастет новая. – Франческа развернулась к нему; по жесткому блеску глаз было ясно, что она полностью восстановила самообладание. – Думаю, ты и сам понимаешь. Мы просто обязаны сделать это – внедриться в сердце Кровавого Совета, нащупать его корни и выкорчевать. И это мы сможем сделать только вдвоем. Если бы ты нашел меня раньше, то увидел бы, как я стала той, кем стала. И понял бы: Франчески, которую ты знал, больше нет. Она мертва, Чандлер, мертва и похоронена рядом с Декланом на пепелище Мон-Клэра. Такова наша судьба. А наша задача – уничтожить Кровавый Совет. Вместе.
На этот раз она не шагнула к нему, лишь протянула руки, словно кающийся к священнику, молчаливо умоляя его самого сделать первый шаг.
– Не борись со мной, встань на мою сторону! Будем сражаться вместе, и я докажу тебе, что способна на все!
Она великолепна.
Это слово билось у него в груди, стучало в ритме сердца.
Ве-ли-ко-леп-на!
Она была хорошенькой девочкой, сладкой, как сахарная вата, и хрупкой, как китайский фарфор. Полудетская любовь Чандлера к ней была мучительна: ее сияние разгоняло его тьму, но он не смел к ней прикоснуться, и знал, что никогда не посмеет. Ведь тогда все узнают. Он запятнает ее совершенство, и ночью они придут за ним. Кто их осудит?
Так что он не осмеливался даже мечтать.
Но теперь… Теперь? Она изменилась до неузнаваемости. Она больше не святая – скорее, воплощение греха. Не совершенство, а наслаждение. Не запретный плод, а огонь.
Она сама превратилась в стихию, отнявшую у нее все.
И, боже правый, как же соблазнителен этот огонь! Жар, исходящий от нее, словно от солнца, влечет его, как мотылька на свечу. Как сумела она превратиться в такую несокрушимую силу, в воплощение энергии и жизни, которое посрамит любого мифического героя?
Внезапно Чандлеру стало все равно, сколько мужчин владели ею в постели. Он понял, что на самом деле – ни один.
Это она ими владела.
Она родилась как шепот, но превратилась в крик. Требование. Богиню в зеленых шелковых шароварах.
Ее аппетит не уступает страстям Кали. Ее желание, обнаженное и бесстыдное, написано на лице. Она бросает ему вызов.
Подумать только – когда-то он боялся, что она с ним не справится! Не выдержит его тяжести, его тьмы, его жажды.
Впервые Чандлер ощутил укол страха перед девушкой. Нет, перед женщиной. Перед голодом, заострившим ее скульптурные скулы. Перед честным обещанием в глазах. Перед ее тайнами.
Он всегда считал, что лучше всего быть скалой. Твердой, тяжелой, неподвижной. Но… теперь понимал: скалу можно стереть в пыль. Можно до неузнаваемости изменить ее очертания. Если он – камень, то она – вода: нежная, переливчатая, проникающая в каждую щель, утоляющая жажду…
Но что может противостоять силе воды?
Кто остановит девятый вал?
Вот она – самая невероятная сила на земле. Захватит и унесет в море, откуда он никогда не вернется. Во всяком случае, уже не будет прежним. Она поглотит его, и он утонет в ее глубинах – телом и душой. Она не знает пощады, не предлагает путей к отступлению. Оставит от него пустую, выбеленную морем раковину, и пойдет прочь, став только сильнее.
Ибо она сочетает в себе две стихии, которых он боится больше всего на свете: воду и огонь.
Но, сам того не желая, Чандлер сделал шаг вперед.
Взгляд ее стал пронзительным и острым.
Он сделал еще шаг – и в глазах ее вспыхнуло пламя.
Бог знает, что за намерение прочла она в его чертах, но застыла, как статуя. А затем, как обычно, сделала совершенно не то, чего он ожидал. Не шагнула навстречу, не стала ждать, пока он подойдет – вместо этого взялась за подол рубахи и стянула ее через голову, обнажив самые прекрасные на свете груди. И снова замерла, выгнув спину и отставив ногу.
Гордая. Совершенная. Бросающая вызов.
Они сошлись, словно грозовые тучи: разряды молний, хаотическое буйство стихий. Пожалуй, стороннего зрителя это зрелище могло бы испугать. Пальцы его запутались в ее косе; сам он не понимал, он поймал ее или она опутала его силками. Ее пальцы пробежались по его колючим от вечерней щетины щекам; она притянула его к себе и поцеловала так страстно, словно изнывала от тоски по вкусу его губ.
Словно двадцать лет этого ждала.
Вцепилась ему в рубашку, сжала кулаки, словно хотела ее сорвать.
Но он сделал это сам.
Пуговицы с громким стуком полетели на пол; их звук сливался с мурлыканьем Франчески, эхом отозвался во всем его теле, вплоть до самых интимных уголков.
Он наполнил ею обе руки, прижал к себе, вминая ее хрупкий стан в свое мощное тело. Пальцы сжимали и мяли ее спину, плечи, талию; он знал, что останутся синяки.
Им обоим суждено сохранить следы этой встречи.
Ее безумие не уступало его собственному. С не меньшим жаром она вцепилась ему в плечи, царапала мускулистую спину, запускала в него когти. Языки их встретились: ласка на ласку, удар на удар.
Господи, если он – Дьявол, кто же она? Демоница. Суккуб. А он ее добровольная жертва.
Наконец Чандлер перестал бороться. Отдался голоду, подчинился собственным темным желаниям, ответил на ее молчаливый вызов.
Но не расслабился – о нет!
Впился в ее губы зубами, а руками без стеснения исследовал каждый дюйм ее кожи. Хотел оставить на ней следы. Заявить всему миру: быть может, он сейчас принадлежит ей, но и она принадлежит ему!