Кэролли Эриксон – Дворцовые тайны. Соперница королевы (страница 62)

— Мне нужны эти волосы. Сейчас же обрейте ее! Сделайте мне парик из этих волос!

В комнате наступила странная тишина, все были потрясены.

— Конечно же Ваше Величество не думает о том, чтобы… — начала моя мать, но Елизавета так взглянула на нее, что она замолчала.

— Вы слышали, что я сказала? — отчеканила королева. — Мне нужны эти волосы. И немедленно!

— Но, Ваше Величество, — возразил француз, — изготовление парика требует времени. Даже если сейчас волосы сбреют, расчешут и подготовят, мне понадобится несколько дней…

— Тогда я подожду. А когда парик будет готов, он должен быть самым красивым из когда-либо созданных человеком!

Сесилия заплакала в голос, она была уязвлена в самое сердце. Затем она попыталась выбежать из комнаты, но моя мать ее удержала.

— Будь храброй, — велела она дочери. — Подчинись! Это будет твой самый смелый поступок за всю жизнь.

И Сесилия подчинилась.

В ту ночь, когда она лежала рядом со мной, а ее обритая голова была замотана тюрбаном из ткани, глаза распухли и она дышала прерывисто от пролитых слез, я простила ей все зло, которое она мне причинила. Ведь Сесилия сделала то, на что я никогда не отважусь. Она исполнила прихоть королевы, продиктованную местью, и пошла на это не для достижения благородной цели, а потому что так требовал здравый смысл. И потому что моя мать, у которой этого здравого смысла было в избытке, велела ей подчиниться. Сесилия последовала голосу разума, а не своим чувствам. Она вовремя вняла хорошему совету.

Так, значит, вот что такое — быть взрослой. Отбросить детскую непосредственность и девичий пыл, стать мудрой и уравновешенной. Мудрая женщина готова принять все, что предлагает — или навязывает — ей судьба. Она без сожаления спешит выйти сквозь узкую калитку в стене, отделяющей мир радужных надежд и мечтаний от суровой действительности, и с грустью осознает, что эта калитка закрылась за ней навсегда.

Глава 8

В первый раз, когда я увидела Роберта Дадли[111], он громко и радостно смеялся. На руках у него был вопящий и визжащий поросенок, которого лорд Роберт принес в огромную и величественную тронную залу королевы, дабы развеселить свою повелительницу.

Весь двор замер в ожидании того, как в ответ на этот поступок поведет себя Елизавета. Королева рассмеялась, и тотчас остальные придворные заулыбались.

Лорд Роберт занял свое место справа от королевы. Он был высок ростом, хорош собой и держался совершенно непринужденно. Казалось, ему наплевать на то, что его дорогой синий бархатный камзол с вышитыми золотом сияющими звездами замаран испуганным свиненком, или что мой отец, не одобрявший такие шутки в тронной зале, укоризненно качает головой.

Я не могла отвести глаза от лорда Роберта.

Он улыбался, и не одним красиво очерченным ртом — его синие глаза искрились весельем. То была не холодная усмешка опытного царедворца, а искренняя улыбка человека, довольного собой и своей жизнью. Того, кто укротил своих демонов, преодолел свои страхи и чувствует себя хозяином положения. Мужчины, прекрасно знающего, как привлекателен он для женщин вообще и для королевы в частности.

После того как его шутка была принята Елизаветой благосклонно, лорд Роберт передал вопящего поросенка слуге и продолжил свой разговор с королевой тихим голосом. Я наблюдала за ними, не в силах отвести глаз. Взгляды, которыми обменивались эти двое, без слов говорили о том, насколько они близки.

В какой-то момент лорд Роберт склонился к королеве, чтобы прошептать ей что-то на ухо, а она с улыбкой посмотрела на него снизу вверх взглядом, в котором читалось почти полное доверие. Как непохоже на нашу подозрительную и осторожную правительницу…

Поговаривали, что они любовники, хотя лорд Роберт и был женат. В восемнадцать лет он женился на дочери сэра Джона Робсарта.

— Его жена никогда не бывает при дворе, — сообщила мне всеведущая мистрис Клинкерт, которая очень скоро стала моим самым надежным поставщиком дворцовых сплетен. Эта пухленькая женщина, которая, казалось, сплошь состоит из одних округлостей, одна из нянек малолетней Елизаветы, служила ей верой и правдой, невзирая на все изменения положения и жизненных обстоятельств юной принцессы. Она даже прислуживала своей подопечной, когда та была заключена в Тауэр во времена царствования своей сводной сестры Марии. Ох, и порассказала же мне мистрис Клинкерт немало историй о том опасном времени, когда все они ходили по лезвию ножа и боялись не сносить головы. Когда я стала фрейлиной, мистрис Клинкерт занимала должность главной камеристки и была, несмотря на свою полноту и возраст (а он уже приближался к почтенным пятидесяти годам), необыкновенно живой и привлекательной.

— Жена лорда Роберта не бывает при дворе, — объяснила мне мистрис Клинкерт, — ибо слишком хорошо знает свое место. Она переезжает из одного поместья в другое и ждет, когда королева выйдет замуж. Конечно же, рано или поздно такой день настанет, хотя Ее Величество и клянется остаться незамужней. По мне, так она просто обязана найти себе супруга, не правда ли? Женщина не может править единолично. Только посмотрите, что стало с ее сестрой! Она попыталась управлять страной сама, и это принесло Англии столько горя.

— А потом она вышла замуж и дела пошли еще хуже, — не преминула заметить я. — Говорят, все ненавидели ее супруга, короля Филиппа Испанского[112], и он был жесток с Марией.

— Таково было ее наказание за то, что она велела сжечь стольких несчастных, — настояла на своем мистрис Клинкерт. — Видит Бог, она заслужила эту кару.

— Расскажи мне о жене лорда Роберта, — попросила я, возвращая камеристку к той теме, которая меня интересовала. — Она красива? Она богата? Есть у нее любовники?

Мистрис Клинкерт понизила голос до шепота:

— Ее зовут Эми Дадли, в девичестве Эми Робсарт. Она — наследница значительного состояния. У ее отца есть земли и деньги, и лорду Роберту такая невеста была как подарок. Он просто обязан был на ней жениться ради своей семьи! Вы ведь знаете — на них свалилось ужасное несчастье, бесчестье, казни[113]. Лорд Роберт был брошен в тюрьму и вышел из нее без гроша за душой. А денежки лорд Роберт ох как любит! Он обожает их тратить, и тратит широко. А когда деньги кончаются, он берет их в долг.

— Она красива?

— Нет, я бы так не сказала. Лицо у нее самое обычное, а одно плечо выше другого. Талия у нее не такая тонкая и грудь не такая высокая, как у нашей королевы. Но Эми всегда знала себе цену: должна сказать, что лорд Роберт был не единственным, кто к ней сватался. Эми не появляется при дворе, а королева ее не приглашает. А есть ли у супруги лорда Роберта любовники, про то мне неведомо. А ежели б они у нее и были, то никому до этого и дела нет.

В ту пору мне казалось, что лорд Роберт вездесущ. Вот он, выполняя свои обязанности Главного конюшего, скачет бок о бок с королевой на охоте, вот он ведет кавалеров и дам в танце в покоях Елизаветы, вот он устраивает святочное веселье в Рождество, вот он развлекает всех нас на пирах шутками и более серьезными историями из своего боевого прошлого. (Говорили, он воевал бок о бок с испанцами короля Филиппа в битве при Сен-Кантене[114], и сражался мужественно.)

Именно лорд Роберт, разодетый в бархатный камзол, с золотой цепью на груди, сопровождал во главе отряда йоменов[115] королеву, когда ее принимал лорд-мэр Лондона. Богатые приемы лорда Роберта в его огромном доме Лестер-Хаусе на Стрэнде были у всех на устах. И еще он развлекал королеву в своих загородных поместьях, и я никогда не слышала, чтобы его жена присутствовала при этом.

Когда Елизавета обронила, что хорошо бы всем мужчинам при дворе перекрасить свои бороды в цвет ее волос, лорд Роберт первым показал свою курчавую бороду, выкрашенную в новый цвет. Когда королева заметила, что обожает запах мускуса, он заказал надушить мускусом все свои перчатки (и, по слухам, гульфик на своих узких штанах). Он пространно и со знанием дела рассуждал о многих вещах — от экспедиций в Новый Свет до цен на пироги с голубями или последних донесений послов королевы в Шотландии и Франции. Многие мужчины любят поговорить, но их рассказы нагоняют на всех тоску, истории же лорда Роберта всегда были занимательны и рассказаны к месту.

Я не могла слушать никого другого, смотреть ни на кого другого, кроме как на лорда Роберта. А потом я совершенно случайно узнала, что королева в этом мало чем отличается от меня.

Как-то ранним вечером, когда Елизавета и большинство фрейлин отдыхали на террасе, лениво наблюдая за игрой в крокет[116], королева велела мне принести из ее опочивальни забытую ею на кровати шаль. Войдя в спальню, я без труда нашла искомое, а затем мой любопытный взгляд упал на одну из ее книг, лежавшую открытой у королевского ложа. На широких полях книги наша повелительница что-то записала своим крупным характерным почерком. Перо, чернильница и другие письменные принадлежности были торопливо отставлены в сторону, словно ее внезапно прервали. Видимо, королева хотела закрыть книгу, когда ее отвлекли, или намеренно оставила ее открытой, чтобы чернила высохли.

Я хорошо знала ее крупный, округлый почерк, который было так легко читать.

Искушение было слишком велико, и я не смогла ему противиться. Я прочла написанное: