Кэролайн Пекхам – Клуб смерти (страница 3)
— Клянусь, если моя персиковая попка получит какие-либо необратимые повреждения, я буду требовать компенсацию кровью, — сказала я сучке, притворяясь, что не боюсь. Я действительно чувствовала страх, хотя большую часть времени это не выглядело так. И сейчас я чувствовала его так, словно голодный зверь вгрызался в мое сердце.
— Сажайте ее в машину, — скомандовала женщина, и игла вонзилась мне в шею.
И вот так забвение унесло меня, а за его пределами меня несомненно ждала гибель. Я прожила не очень большую жизнь. Но она была моей. И у меня было душераздирающее чувство, что я только что лишилась этой привилегии.
Когда-то я был счастлив. Сейчас я не могу вспомнить это чувство.
Когда женщина, которую я любил, была вырвана из моих рук, я был брошен в нескончаемое пламя ада.
Но есть одна вещь, о которой вам не расскажут про людей без души, когда они обречены на вечные муки. Как только мы создадим для себя дом в аду, нам больше нечего будет бояться в жизни. А человек без страха — это человек без ограничений. За десять долгих лет у меня не было никаких ограничений.
Иногда я чувствовал себя стариком, сломленным грузом времени и горя, давящим на мои плечи, хотя мой отец регулярно уверял меня, что я все еще молод. Жизнеспособен. Что у меня еще вся жизнь была впереди. Собственно, он и сейчас этим занимался, а я отключался от него и наблюдал за голубем, расхаживающим по крыше с таким видом, будто ему принадлежит весь этот гребаный мир. Миссис Голубка, похоже, считала, что он может быть прав в этом, если судить по тому, как она смотрела на меня.
— Ты слышал меня, парень? — резко спросил Па с сильным ирландским акцентом. В его голосе было столько строгости, что я понял: он жалеет, что я не рядом, иначе он бы дал мне подзатыльник, как маленькому мальчишке.
— Связь прервалась, — небрежно ответил я, мой собственный акцент был едва уловим — результат того, что в детстве я провел несколько лет на родине, прежде чем вернуться сюда, в Штаты.
Я сидел на высоте восьми этажей, прижавшись спиной к оконной раме, наблюдая, как солнце поднимается над городом, и ждал, когда закончится этот звонок, чтобы завершить свою работу здесь. Взобраться на эту стену было нелегко, и мне не очень понравилось, что меня прервали.
— Черта с два, — прорычал Лиам О'Брайен тем тоном, который использовал, когда хотел напомнить мне, что я принадлежу ему. Что ему принадлежала вся семья. И весь гребаный мир тоже, без сомнения. И я заставил себя слушать, потому что он был прав как минимум в двух этих утверждениях, а возможно, и в третьем.
— Я буду ждать тебя дома к завтраку в девять. Оденься прилично, парень, я не потерплю, чтобы ты меня опозорил, — сказал он тоном, который не допускал никаких возражений и которых он от меня не дождется. Это не стоило ни моего времени, ни моей жизни, какой бы жалкой она ни была.
— Дома в девять, — подтвердил я, отнимая телефон от уха и добавляя в него напоминание. Я бы вряд ли вспомнил об этой херне, хотя до него и оставалось всего три часа. И когда он говорил «дома», он, конечно, имел в виду свой особняк, мое собственное жилище не представляло для него интереса, даже если бы он знал, где оно находится. Чего он не знал. Дом, который я арендовал и о котором он знал, был таким же пустым, как в тот день, когда я подписал договор аренды, но то, чего он не знал, его не беспокоило. К тому же, если бы его так волновало место, которое его младший сын называл домом, он мог бы попросить разрешения навестить меня. Чего он не сделал ни разу за десять лет с тех пор, как я якобы переехал туда.
— Могу я еще чем-нибудь быть тебе полезен?
— Бернли. С ним разобрались? — спокойно спросил мой отец.
— Вот-вот разберусь, — ответил я, переводя взгляд на закрытое окно рядом со мной, где мужчина, о котором шла речь, крепко спал в постели. Я надеялся, что ему снятся приятные сны, потому что на него надвигался кошмар, от которого он уже не проснется.
— Почему так долго? — усмехнулся Лиам, в его тоне ясно читался намек на некомпетентность, но мне было все равно. Я был самым компетентным человеком, которого я знал. Мне просто нравилось выбирать подходящий момент.
— Я хотел убедиться, что он не заражен, — сказал я, пожимая плечами, чего он не мог видеть.
В настоящее время мир находился в заложниках у вируса «Аид», и больше половины населения пряталось на карантине от болезни, которая унесла жизни шестидесяти процентов людей, заразившихся им. Но мне не очень-то нравилось носить маски, а по роду своей деятельности я не часто контактировал с людьми, так что я спокойно обходился без них и полагался на удачу. В любом случае я уже много раз боролся со смертью и побеждал, и вряд ли судьба была настолько благосклонна, чтобы позволить мне умереть больным в своей постели.
— Какая разница? Ты должен носить маски, которыми я тебе снабдил, несмотря ни на что.
— Конечно, я ношу, — ответил я, подразумевая, что «ношу» означает, что я оставил ее в машине. — Но мне показалось, что если я позволю ему страдать от вируса, это могло бы избавить меня от работы. В любом случае, он заказан, так что я выполню работу.
Лиам недовольно цокнул языком, и я представил, как он тушит сигарету, придумывая, как меня наказать.
— Дома. В девять. — Он повесил трубку, а я задумался, не зашвырнуть ли телефон куда подальше. По улице шел человек, и если бы я точно прицелился, я, вероятно, мог бы убить его этой чертовой штукой с такой высоты. Он выглядел как придурок, так что, скорее всего, он это заслужил.
Хотя, возможно, это была не самая блестящая идея — использовать телефон, который можно связать со мной, в качестве орудия убийства.
Я поерзал на своем месте, и мой взгляд снова метнулся к восходящему солнцу, в то время как голуби перестали кружить рядом и начали трахаться. Я дал им минуту на это. В конце концов, не стоит портить им день.
Под радостное воркование голубей я смотрел на солнце и думал о том, как мы с Авой поднимались на ту чертову гору в Ирландии и смотрели, как оно садится. Она сказала, что это самое красивое зрелище, которое она когда-либо видела, и я пообещал возить ее на эту гору каждый год, чтобы она могла увидеть это снова. Правда, мы так и не вернулись. И она не получила своего «навсегда». Такова была кара за любовь ко мне.
Конечно, мысли о жене заставили меня вспомнить, в каком состоянии было ее тело, когда я, наконец, вернул ее. Слишком поздно. Слишком, блядь, поздно. С того дня время мало что значило для меня.
Голуби закончили свое веселье, и я наградил их аплодисментами. Этот шум был шансом для Бернли проснуться, заметить меня, закричать, убежать, умолять, но он, должно быть, крепко спал, потому что просто продолжал дрыхнуть.
Я вздохнул, пожал одним плечом и просунул проволочку, которую держал, под нижнюю часть оконной рамы. Честно говоря, я не понимал, почему люди настолько тупы, что до сих пор ставят в своих домах эти старые дерьмовые окна. Как будто они полагали, что восемь этажей и вид на оживленную улицу — достаточный сдерживающий фактор для психопатов, которые захотят влезть в их окно и изгадить всю их жизнь.
Не тут-то было, друг мой. Не тут-то было.
Одним движением пальцев загнутый конец проволоки зацепился за защелку в нижней части окна, и я резко дернул ее, чтобы открыть. Штука поддалась легче, чем я ожидал, и я был чертовски близок к тому, чтобы упасть на улицу внизу.
Конечно, так мне не повезло бы. Дьявол не хотел конкуренции, поэтому он отказывал мне в посещении ада больше раз, чем я мог сосчитать к настоящему моменту. Однако он оказал мне любезность, убедившись, что я все время живу в своем личном аду, так что я предположил, что он выигрывает.
Окно скользнуло вверх с небольшим усилием и скрипучим звуком, который точно должен был разбудить Бернли. Но нет. Может быть, мне предстояло найти его мертвым, и моя работа была бы выполнена за меня. Маловероятно, но я допускал, что это возможно.
Я залез в его вычурную комнату, оформленную в стиле холостяцкой берлоги: серый на сером на сером… о, черт, это что, красный? Извращенец. И прямо над его кроватью.
Я склонил голову набок, пытаясь осмыслить это пестрое произведение искусства, но будь я проклят, если это выглядело не иначе как кошачья задница.
Я снял с пояса молоток и сделал им несколько пробных взмахов, приближаясь к «человеку часа», насвистывая песенку из рекламы, где кот и утка играли на скрипке. Вроде как это была реклама каких-то консервов. Персиков, может быть? Нет, никто не рекламирует консервированные персики. Тунца? Стручковой фасоли? Кукурузы? Черт возьми, не могу вспомнить. Это будет мучить меня весь чертов день.
Мой взгляд переместился на красное пятно-картину, и я решил, что хочу узнать, что это такое. Я осторожно протянул молоток и использовал его, чтобы откинуть одеяло со спящего Бернли.
Это был мужчина средних лет, плотного телосложения, с уложенными волосами на груди. Не могу сказать, что раньше мне приходило в голову отрастить волосы на груди в виде узора, но, полагаю, это могло служить началом разговора.
— О, привет, Венди, ты слышала, что я уложил волосы на груди в форме сердца? Это заставляет тебя хотеть меня трахнуть? — Должен сказать, я не мог представить, чтобы это сработало, но, возможно, женщины, которые нравились Бернли, на такое вились. Или мужчины. Не сужу. Я был серийным убийцей равных возможностей. Все расы, гендеры и сексуальные предпочтения принимались.