Кэролайн О’Донохью – Все наши скрытые таланты (страница 38)

Я довольна, несмотря на то, что должна еще узнать про Ро О’Каллахана тысячи вещей, прежде чем понять, что он имеет в виду под автоматом для игры в пинбол.

25

Как и все идеальные моменты, этот тоже разрушают посторонние люди.

Парни, поедающие картошку фри у «Дизиз», начинают громко свистеть нам вслед. Ро обхватывает меня за плечи и оборачивается к ним. Я погружаю лицо в его шею, покрывая поцелуями теплую кожу и тая от восторга, что мне наконец-то можно так делать.

– Отвяньте! – кричит он.

– Не обращай внимания, – говорю я. – А то начнут еще картошкой кидаться.

Крики усиливаются.

– А мы думали, ты заднеприводный, Рори!

Он закатывает глаза.

– Да, давай пойдем отсюда.

Все дороги неминуемо ведут к подземному переходу. Ро держит меня за руку, время от времени поднося мою ладонь к своим губам.

– В субботу мы выступаем в «Кипарисе». Приходи.

– А удостоверение требуется?

Как-то я воспользовалась студенческим удостоверением старшей сестры Нив, чтобы попасть на концерт одного мальчика, который нравился Нив. Он играл каверы Эда Ширана и Джорджа Эзры в пабе, который был почти полностью заполнен отмечавшими Рождество бухгалтерами, и это был скучнейший вечер в моей жизни. Я прикусываю губу. Теперь никакой возможности взять удостоверение сестры Нив у меня нет, а Джоан и просить бесполезно.

– Нет, это для всех возрастов. Типа кабаре-вечер. Благотворительный, сбор средств для ЛГБТ-бездомных.

– Круто.

– Да, мы запланировали выступление несколько месяцев назад, но из-за Лили и всего остального совсем вылетело из головы. Вчера Мил написал, собираюсь ли я все еще идти.

– А ты собираешься?

– Честно говоря, в обычных обстоятельствах я бы отдал свою правую ногу за возможность выступить там. Но из-за всех этих дел дома я бы отдал и две ноги. Просто необходимо как-то отвлечься, проветриться.

Я киваю, и он улыбается.

– Хотя прямо сейчас меня и здесь кое-кто неплохо отвлекает.

– Да ты что.

Я целую его снова и снова, сама удивляясь своей новообретенной настойчивости. Прижимаю его спиной к каменной стене перехода и погружаю пальцы в его шевелюру. Мы стоим так несколько минут, ощущая, как вечер становится холоднее, как морозец начинает покусывать наши руки и лица, но в тех местах, где наши тела соприкасаются и словно приклеены друг к другу, по-прежнему тепло.

– Я провожу тебя, – говорю я.

– Не обязательно провожать.

– Нет, я хочу. Ты же всегда провожаешь меня.

– Все нормально, – говорит он, снова целуя меня в лоб.

Я внимательно вглядываюсь в него и различаю искру беспокойства в его улыбке.

– Тебе нужно домой.

– Ты не хочешь, чтобы меня увидели твои родители, да?

– Что? Нет, дело не в этом.

Я скептически гляжу на него, подняв брови.

– Ну ладно, отчасти в этом.

– Они… до сих пор винят меня?

– Конечно, они тебя не винят, Мэйв. Но они как бы… не слишком рвутся увидеться с тобой.

– Ну да. С чего бы им хотеть видеть меня. Я же идиотка, разрушившая жизнь их дочери.

– Не говори так.

– Это правда, Ро.

Я делаю шаг назад, укоряя себя. Да, я такая: дура или извращенка, паразитка, присасывающаяся к людям, а затем бросающая их, насытившись. Я взяла все, что могла, у Лили, а теперь забираю у Ро. Я отворачиваюсь от него и гляжу на реку, на тихую, спокойную воду в темноте.

Мы неловко опускаем руки. Он пытается еще раз поцеловать меня, но меня уже не подловишь на этом. Я теперь только думаю о том, как мы выглядим со стороны. Как беззаботные похотливые подростки, у которых мысли только, что о поцелуях. Прошло несколько недель, а Лили так и не нашли. Что я сделала, чтобы ее найти? Что делаю?

Он обнимает меня, гладя мои густые длинные волосы.

– Мэйв. В последнее время жизнь и без того сплошное дерьмо. Разве нельзя немного насладиться моментом, пока есть такая возможность? Постоянным горем ей не помочь.

Я слабо улыбаюсь.

– Я понимаю. Просто… Чем больше мы узнаем про эту Домохозяйку, тем сильнее я убеждаюсь в том, что если бы не я, она до сих пор была бы здесь.

– А будь из меня брат получше, может, она не ощущала бы себя такой одинокой. Можем так до скончания века играть в «может быть».

Я пожимаю плечами. Он гладит меня по щеке большим пальцем.

– Иди домой, поужинай. И хватит мучить себя.

Я иду длинной дорогой, не сворачивая по тропинке направо, как обычно делаю после школы. Я сворачиваю налево и иду в обход вдоль реки. Удивительно, насколько важным это место стало для меня в последние несколько недель. Когда-то это была просто дорога домой, а до этого – школьный проект. Я запускаю камешки и кидаю ветки, чтобы понаблюдать, как они тонут. Зеленые водовороты с пеной. Жестяные банки. Сигаретные окурки в заброшенном гнезде лысухи. Я обхватываю себя руками и думаю о поцелуе, о своем первом важном поцелуе, поцелуе с тем, кто мне небезразличен, от кого у меня бьется сильнее сердце и разогревается кровь. С первым человеком, который помог мне понять, что настоящее влечение— это не просто формула, это не вопрос, кто как выглядит и что о тебе думают. Это не математика. Это магия.

И мне хочется рассказать об этом Лили. Хочется рассказать ей, что ее брат стал для меня самым невероятным человеком на свете. Что я настолько ужасно втрескалась в него. Но, возможно, я больше не увижу единственного человека, которому я могла бы честно признаться в этом.

А что, если бы я и сказала? Она что, стала бы тыкать себе пальцами в глаза, а потом в насмешку говорить: «Фу, мой братец!»?

Нет. Только не Лили. Лили бывает разной, но в том числе и непредсказуемой. Она не скучная. Она не стала бы подражать персонажам американского ситкома. Я закрываю глаза и вспоминаю ее. Я воображаю, что она до сих пор здесь, и что мы до сих пор подруги, и что прошедшего года не было.

И в этот момент я вижу ее. Ее длинные пряди грязно-русых волос, ее слишком широкие, почти неземные глаза. Я мысленно заговариваю с ней, пока она сидит в своей типичной позе. С ней можно разговаривать часами, а она все так же будет рисовать и рисовать, отчего складывается впечатление, что она не слушает. Но потом она поднимет голову, задаст вопрос, и ты сразу же поймешь, что все это время она слушала очень внимательно.

– Дело в том, Лил, что я даже не могу сказать, то ли мы обе выросли и стали взрослее, то ли я стала другой, а он всегда был таким замечательным. Но я сильно подозреваю, что он всегда был таким замечательным, а я слишком тупой, чтобы это заметить.

– М-ммм, – мычит она, черкая по листу бумаги карандашом.

– И я понимаю, что для тебя это странно! Я знаю, что ты не хочешь слышать про своего брата! – распаляюсь я, расхаживая по ее комнате. – Но если бы ты влюбилась в одного из моих братьев, я бы нормально к этому отнеслась. Тебе, кстати, случайно никто из них не нравится?

– М-ммм, нет.

– Ну ладно, хорошо, они ведь такие взрослые.

– Вариант второй.

– Что?

– Он был замечательным все время. Ты тоже, но ты так пугалась любого, кто смеет быть самим собой, что боялась это заметить. Как только ты перестала стараться быть похожей на других, ты оценила преимущества непохожести.

– Заткнись. Что ты рисуешь?

– Утку.

– Покажи.

И она показывает мне утку, но, что важно, такую, у которой имеется какая-нибудь чудная особенность: механический клюв или заводной ключ на спине. Полуутка, полуробот.

Я открываю глаза, и передо мной снова река. Грязная, непонятная, но всегда на одном и том же месте.