Кэролайн О’Донохью – Таланты, которые нас связывают (страница 33)

– Учительница. Она дала мне книгу почитать, и ее нужно вернуть.

– О, – успокаивается мама. – Ну тогда ладно.

Позже я звоню Ро, который до сих пор находится в Дублине. Он не отвечает. А я все звоню и звоню.

18

По адресу, который дала мне Хэзер, располагается большой викторианский дом, немного похожий на наш, но он стои́т прямо на берегу реки и наверняка сто́ит несколько миллионов евро. Интересно, как так получилось, что Хэзер живет в таком шикарном месте? С зарплаты консультанта? Или на доходы от составления каталогов ювелирных украшений? Я понемногу начинаю терять веру в ее рассказы. А вдруг она из богатой семьи, и может позволить себе жить где угодно? Мои родители тоже не бедные, но они четко дали понять, что не собираются экономить на всем ради уже взрослых детей. «Что мы зарабатываем – то мы и тратим», – сказала мама очень серьезно.

Поэтому я стучусь в дверь мисс Бэнбери, испытывая легкую неловкость. И удивляюсь, когда мне открывает женщина лет сорока. Судя по всему, она готовит своих маленьких детей к субботним занятиям – я вижу балетную пачку, сумку для плавания и форму для карате. Она поспешно сообщает мне, что Хэзер живет во «флигеле» и что мне нужно пройти через боковую калитку в сад.

Я прохожу через боковую калитку и оказываюсь на каменной тропинке, вдоль которой растут желтая жимолость и оранжевая крокосмия. Стоит теплое октябрьское утро. Тропинка выводит меня в большой, заросший травой сад, выходящий на реку Бег с отражающимися от волн солнечными зайчиками. На другом берегу виднеются здания в центре города и собор. Если прищуриться, можно разглядеть и очертания школы Святой Бернадетты на холме.

Я тут же вижу «флигель» – современный маленький коттедж из темного дерева и со сверкающими солнечными батареями в конце сада. Я стучу в дверь, и, несмотря на то что коттедж довольно маленький, Хэзер открывает мне лишь через пару минут. К уху она прижимает трубку, а в руках держит домашний телефон с кабелем.

– Привет, Мэйв! – немного озабоченно говорит она. – Извини, я жду, пока мне ответят в этой чертовой службе поддержки провайдера. Постоянно переключают меня на разных роботов. Проходи.

Я следую за ней. Она продолжает прижимать к уху трубку, из которой доносится стандартная механическая мелодия.

– Ты не могла бы снять обувь? Ее высочество из Большого дома очень строга на этот счет.

На мне сандалии. Когда я снимаю их, у меня возникает странное чувство от того, что я оказалась босиком в доме учительницы.

– А почему нужно говорить именно по-домашнему?

– Здесь абсолютно нет никакой другой связи. Только стационарный телефон, – она взмахом показывает на свой сотовый. – Прямо какой-то каменный век.

Вынув свой телефон, я вижу, что здесь нет Интернета, а уровень приема упал до одного деления. Хэзер приносит мне чашку ромашкового чая.

Несмотря на то что это съемное жилье, выглядит оно так, как, по моему мнению, и должно выглядеть жилище Хэзер Бэнсбери. Все стены увешаны полками с книгами, свисающими растениями и произведениями искусства разных культур. Много статуэток, похожих на индийские, но есть и южноамериканские. Пока Хэзер дожидается ответа, я разглядываю черно-белый рисунок обнаженной женщины, а потом со смущением понимаю, что это может оказаться сама Хэзер.

Несколько минут я сижу одна в маленькой гостиной и уже начинаю подумывать над тем, чтобы оставить книгу на журнальном столике и уйти. Я открываю сумку, достаю книгу, и в этот момент в гостиную входит Хэзер.

– Все, сдаюсь, – пожимает она плечами. – Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на общение с роботами.

– Я принесла книгу, – говорю я, поднимая и демонстрируя книгу. – Для вашей подруги.

– Замечательно, – она едва удостаивает книгу взглядом. – Положи вон там.

– На столик?

– Можно и на столик.

Затем она начинает рассказывать мне различные подробности о доме, о том, как его владельцы сдают его летом через сайт Airbnb, а в остальное время им нужно, чтобы за ним кто-то присматривал.

– А я вообще-то увлекаюсь ремонтом и всякими поделками, так что им повезло найти меня. И плачу я всего пятьсот евро в месяц.

Я никогда еще не разговаривала со взрослыми об их повседневной жизни. Даже со своими братьями и сестрами. Они, конечно, говорят о квартплате и о повышении зарплаты, но никогда не упоминают никаких сумм и не объясняют, как им приходится распоряжаться своими финансами. Я киваю и пытаюсь придумать что-нибудь, что звучало бы «по-взрослому», как будто мы примерно одного возраста.

– Здесь красиво. Выгодная сделка.

Она кивает.

– Конечно. Правда, мне придется куда-нибудь съехать летом, но пока что мне подходит. Тем более что я все равно собираюсь уехать.

– Куда?

– В Японию.

– В Японию. Вы говорите по-японски?

– Нет, – пожимает она плечами. – Но моя подруга работает в музее в Токио, а на следующий год они устраивают большую выставку про католических священников, которые приезжали туда в пятидесятые и пытались обратить всех в свою веру. Им нужен кто-то разбирающийся как в католицизме, так и в камнях, чтобы помочь с составлением каталогов.

– Круто, – выдавливаю из себя я. Мне почему-то хочется заплакать.

– Может, выйдем в сад?

В саду стоят два пластиковых шезлонга с полосатыми накидками. Я неловко опускаюсь на один и обливаюсь чаем.

– О, осторожней, – говорит Хэзер. – Сейчас принесу еще.

Мы сидим и пьем чай. Она задает мне вопросы про мою семью. Но не как учительница – не интересуясь тем, кем работают мои родители. Она спрашивает, как я отношусь к ним и с кем у меня самые близкие отношения. Спрашивает меня про Лили.

– Итак, ты самый младший ребенок в семье, – подводит она итог. – Похоже, Лили была для тебя своего рода сестрой, с которой вы вместе росли. И, похоже, она единственная из твоих сверстников, с кем ты действительно много общалась.

– Ну, в школе у меня есть и другие знакомые.

– Не похоже, что ты испытываешь к ним какие-то особенные чувства.

– Ну да.

– Наверное, тебе было тяжело, когда она пропала.

Я делаю глоток.

– Да, правда.

Наступает молчание. Я всматриваюсь в реку. Солнечные лучи приятно согревают лицо, и остатки гриппа отступают, морщины на лбу и на переносице разглаживаются.

– Забавно, – говорит Хэзер. – Когда ты говоришь о Лили, то все время смотришь на реку.

Я ерзаю на месте. Странное наблюдение, особенно для того, кто не хочет говорить со мной о магии.

– Правда? Я не специально.

Мне не хочется случайно проболтаться, что Лили была когда-то одним целым с рекой, поэтому я закрываю глаза и делаю вид, что наслаждаюсь солнцем. Грипп окончательно сдается, меня охватывает сонливость. Мои усталые, больные мышцы радуются разливающемуся по всему телу теплу. Я откидываюсь в шезлонге. Тело до сих пор немного злится на меня за то, что я болела и не удосужилась привести его в порядок после трехдневного пребывания в постели.

– Тебе не особенно нравится в школе, правда, Мэйв?

Я открываю глаза.

– Честно говоря, да.

Я перевожу взгляд на нее.

– А вам? Наверное, и вам тошно от всего этого бреда про целомудрие.

Хэзер морщится.

– Ну да. Не думала, что так будет, когда устраивалась на работу.

– Почему им вообще разрешают приходить в школу?

– Насколько я понимаю, в этом году школа получила большое денежное пожертвование, что-то вроде гранта. Но условия гранта таковы, что руководство школы должно согласиться на эту ужасную программу.

– Почему?

Ее взгляд останавливается на мне.

– Ты знаешь почему.

– «Дети Бригиттты»… У них связи в правительстве?

– Правительство поддерживает связи со множеством независимых групп, особенно в сфере образования. «Дети» – это одна из таких связей.

Я с удивлением смотрю на нее.

– Это неправильно. Ужасно.