Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 23)
Женщины задумчиво умолкают, и в комнате становится тихо.
Наконец Катрин говорит:
– Снег в этом году выпадет рано.
– Вздор какой! – восклицает Гвюдрун. – Погоды стоят мягкие. Погляди на море – оно не потемнело.
– Да ты дальше собственного носа ничего не видишь, – огрызается Катрин.
– Нахальная девчонка! Я непогоду завсегда заранее чую, а в этом году – ничегошеньки.
– Твои глаза и уши никуда не годятся. Откуда нам знать, что и нос тебя не подводит?
Роуса ждет, что Гвюдрун обидится, однако обе женщины улыбаются. Наверное, они частенько подтрунивают друг над дружкой.
– Я свяжу тебе платок, чтобы ты не мерзла зимой, Гвюдрун, если твой всезнающий нос все-таки врет, – говорит Катрин.
– Не утруждайся, – фыркает Гвюдрун. – Я, наверное, еще до весны с голоду помру. – Она поворачивается к Роусе, моргая белесыми глазами. – Кабы только Йоун не пожалел для старухи еще мяса…
– Ну, значит, саван тебе свяжу, – ухмыляется Катрин. – И тогда ты перестанешь досаждать Роусе тем, что ее не касается.
– Сердца у тебя нет! – брызгая слюной, возмущается Гвюдрун. – Роуса вполне может дать мне мяса, ежели захочет. Анна вот частенько давала.
– Один-единственный раз! – встревает Клара. – Она дала тебе мяса один раз, уже под конец, и то наверняка сперва его прокляла.
Катрин застывает и бросает на Клару поистине свирепый взгляд. Та отворачивается, сердито отчитывает своего ребенка и отнимает у него куриную косточку, которую он пытался запихнуть себе в ухо. Ребенок ударяется в слезы, и Катрин, помогая успокоить его, что-то шипит Кларе на ухо. Это ее, по-видимому, урезонивает.
И тут, заглушая детский крик, подает голос Аудур:
– Надеюсь, ты довольна замужеством, Роуса. – Она едва заметно улыбается.
Роуса склоняет голову.
– Я довольна.
– Почему она еле шепчет? – ворчит Гвюдрун.
В тоне Аудур проскальзывает насмешка.
– Она такая тихая, потому что собиралась с пабби своим при церкви остаться.
– Я всегда любила читать в одиночестве, – лепечет Роуса.
Аудур тоненько и зло хихикает.
– Вот и наслаждайся одиночеством теперь.
– Аудур! – сурово одергивает ее Катрин.
Роуса вздергивает подбородок.
– Я знаю, мне повезло, что я умею читать. – И добавляет, не в силах удержаться: – Большинство женщин не знают грамоты.
Аудур пунцовеет.
– А детей ты хочешь? С ними тишины не жди. – И она кивает на дерущуюся у огня парочку: оба с покрасневшими от крика лицами вырывают друг у друга куриную кость.
– Господь дарит детей, когда на то будет Его воля, – отвечает Роуса, стискивая клубок шерсти. В Скаульхольте никто бы не осмелился задавать такие вопросы жене
На бледных щеках Аудур от злости выступают красные пятна.
– Анна тоже мечтала о детях. Два года – и ничего. Оно и немудрено, что она начала…
– Аудур! Уймись! – перебивает ее Катрин.
Роуса прикусывает губу и поднимается, собираясь уйти, но Катрин усаживает ее обратно на скамью.
– Кажется, в моем доме стало тесновато. Ноура, Клара, детям стоит играть на улице, подальше от огня. – Она поворачивается к Аудур. – Гвюдрун пора в отхожее место. Аудур ее отведет.
Аудур морщится, но провожает Гвюдрун к выходу.
Как только они скрываются за дверью, Катрин ласково улыбается Роусе.
– Аудур остра на язык. Я выбраню ее за грубость, но тебе не стоит принимать все это близко к сердцу.
Роуса часто моргает и, боясь, что голос будет дрожать, выжидает немного, прежде чем заговорить.
– Но чем я ее оскорбила? И как она смеет задавать такие вопросы?
– Все знают, что Аудур хотела заполучить богатства Йоуна. – Катрин ухмыляется. – Только вот он, сдается мне, не захотел, чтобы от ее язвительных словечек все молоко у него в доме превратилось в
Роуса слабо улыбается.
– Спасибо.
Катрин протягивает ей тарелку.
– Поешь. Если ты от голода в обморок свалишься, мне придется объясняться перед Йоуном.
– Йоун так мало рассказывает мне о вас. Только велит держаться от всех подальше.
– Ему трудно доверять людям, – осторожно отвечает Катрин. – Те, кто видел тьму, всегда носят ее в себе. И Пьетюр такой же.
– Да, я знаю, что Эйидль… Но я не могу представить их…
– Пабби и сыном? – Катрин насмешливо фыркает. – Да никто из нас не мог. Эйидль был уверен, что делает все ему во благо, но любовь бывает удушающей. Пьетюр сперва навлек на Эйидля позор, а потом стал его чураться. Теперь между ними черная кошка пробежала.
Роуса проводит пальцем по краю тарелки.
– Анна была несчастлива?
Катрин сжимает губы.
– Сперва – нет. Она была… Поначалу она была как разлитое в воздухе солнце.
– А в конце?
– Есть люди, которые нуждаются в любви больше прочих. Анна была очень юна. Ластилась к людям. Очень она радовалась, что уехала из Тингведлира. Бывало, сядет подле меня, пока я вяжу, и говорим с ней о том о сем. Она напоминала мне мою Доуру.
Роуса вспоминает рассказы купцов о женщине, бродившей по ночам среди холмов, и о слетавших с ее губ проклятиях, которые ветер разносил повсюду.
– С Йоуном она переменилась?
Катрин кивает и смаргивает слезы, и Роуса не находит в себе сил продолжать, хотя ей так хочется спросить про странные звуки, так хочется рассказать, что стоны и вздохи, доносящиеся с чердака в темноте, вызывают у нее желание размозжить себе голову молотком, лишь бы больше их не слышать.
Катрин протягивает ей еще один ломоть хлеба.
– Йоун с ней тоже переменился. Он больше не тот человек, каким был раньше. Лучше слушаться его или хотя бы притворяться, что слушаешься. Он не жесток, но… – Она дотрагивается до руки Роусы. – Делай, как он велит. Прошу тебя, Роуса.
Роуса сглатывает, у нее щемит в груди.
Она поднимается с места, и Катрин обнимает ее и целует в щеку.
– Ты разумная женщина и не станешь лезть на рожон. Я знаю.
Роуса бредет домой, и тяжесть на сердце почти невыносима. Ей кажется, что она входит в ледяное море, зная, что тьма и стужа сдавят ей грудь, и придется открыть рот, чтобы сделать вдох. И тогда вода польется ей в уши, нос и рот, и никто ее не спасет, даже если и услышит ее последний захлебывающийся крик.
В один прохладный, утопающий в солнечном блеске день возвращается Пьетюр. Его не было почти две недели, и Йоун мало-помалу становился все более раздражительным, все чаще всматривался в даль и что-то бормотал об урожае и рыбе.